Только в прошлом христианство подобного рода кризисы уже преодолевало. Оно переварило шарообразность Земли и существование антиподов, хотя ранее верило в мир в форме скинии завета, прикрытый горними водами. От Лактанция и Августина христианская концепция мира перешла к космосу Фомы Аквинского и Альберта Великого, к первым намекам о бесконечности у Николая Кузанского, к пост-аристотельской физике францисканцев и пост-птолемеевской астрономии иезуитов.
Только этот прогресс был медленным и постепенным. От вселенной опоясанной стенами, от иерархии великой цепи бытия невозможно было отказаться, пока те не будут заменены столь же сплоченным видением мира, а видение такое еще не существовало. Оно сформировалось только тогда, когда ньютоновский синтез изменил перспективу видения. В подобного рода обстоятельствах единственной возможной стратегией было упорядоченное отступление, сдача тех позиций, которые стали такими, которые невозможно стало удерживать – например, неизменность неба, которое отрицали новые звезды, кометы и солнечные пятна, либо даже сама Земля, как центр всех перемещений на небе, что отрицали спутники Юпитера. В рождении всех этих "опасных новинок" выдающую роль играли астрономы ордена иезуитов, генералом которого был Баллармино. Они втихую отказались от Птолемея и приняли систему Тихо Браге: планеты вращаются вокруг Солнца, а вместе с Солнцем – вокруг Земли (точно так же, как четыре "звезды Медичи" вращаются вокруг Юпитера, а вместе с Юпитером – вращаются вокруг Солнца). Причины метафизической осторожности были теологическими, а научной осторожности – эмпирическими: пока не был выявлен звездный параллакс, то есть кажущееся изменение неподвижных звезд в результате перемещения Земли в пространстве, перемещение это не было доказано. В этой ситуации системой мира, которая лучше всего соответствовала наблюдаемым фактам, это была система Тихо Браге. К тому же она обладала тем преимуществом, что был компромиссным. Делая из Солнца центр движения планет, она готовила почву под полностью гелиоцентрическую систему, если бы был доказан звездный параллакс или какое-либо иное открытие перевесило равновесие весов в его пользу. Как мы еще убедимся, Галилей отбросил и этот компромисс.
Сторонники Галилея, которых он успел убедить своей блестящей аргументацией, если не брать нескольких исключений, не имели особого понятия об астрономии. А вот Беллармино поддерживал постоянный контакт с астрономиями из Римской Коллегии. У него был достаточно открытый ум, чтобы знать – и заявить в письме к Фоскарини – что христианство можно помирить с подвижностью Земли, точно так же, как ранее это было сделано в отношении шарообразности. Но он знал и то, что это была весьма сложная и трудная операция по подгонке, изменяющая всю метафизическую структуру, и потому предпринимать ее можно было лишь в случае крайней необходимости. Необходимости же, пока что, еще не было.
Эта ситуация была резюмирована профессором Барттом в том фрагменте, который частично я уже цитировал:
Можно спокойно сказать, что даже если бы в отношении коперниканской астрономии не существовали какие-либо религиозные оговорки, разумные люди во всей Европе, в особенной же степени, эмпирически согласные с тобой, посчитали бы не слишком разумными призывы к тому, чтобы предложить недоказанные творения не контролируемому воображению, а не солидное здание, возводимое постепенно, в течение столетий, из подтвержденных чувственных переживаний человека. Об этом стоит помнить в свете сильного давления на эмпиризм, который царит в нашей нынешней философии. Современные эмпирики, если бы они жили в XVI столетии, были бы первыми в очереди на выброс за двери новой системы[323].
Так что нечего удивляться, что декрет от 5 марта, хотя он и должен был привести за собой драматические последствия и сильно смутил сторонников Галилея – иными, и не только фанатиками и людьми темными, был принят с облегчением. Это находит отражение в письме монсеньора Кверенго, того понятливого наблюдателя, которого я уже цитировал:
Все рассуждения Синьора Галилея растворились в алхимическом дыму, с тех пор как Священная Канцелярия заявила, что признание его взглядов является явным отступлением от безошибочных догматов Церкви. Так что , наконец мы вернулись на безопасную, непоколебимую Землю, и теперь нам не надо порхать вместе с нею словно стадо муравьев, ползущих по надувному шару (цитируется по Сантильяне, стр. 124).
8. Запрет
Имя Галилея публично не было названо. Вскоре после появления декрета, он самоуверенно написал государственному секретарю Тосканы:
Как видно уже из самой натуры всего дела, меня оно ни в коей степени не касается, и я не был бы втянут в него, если бы не мои враги, как я уже ранее говорил (в письме Пиччене, 6 марта 1616 года).
Через шесть дней после выхода декрета в свет Галилей был принят Римским Папой; аудиенция длилась сорок пять минут. И хотя делалось все возможное, чтобы спасти Галилея от публичного унижения, в доверенной беседе, но весьма решительно, ему сообщили, что он обязан придерживаться назначенных границ. Произошло это между заседанием цензоров 23 февраля и датой издания декрета. В архивах инквизиции находится следующая запись за четверг 25 февраля (выделение шрифтом мое – А.К.):
Четверг, 25 февраля 1616 года. Его Высокопреосвященство кардинал Меллини сообщил преподобным отцам, квалификатору и комиссару Священной Канцелярии, что тезисы Галилея – говорящие, будто бы Солнце представляет собой центр мироздания и совершенно неподвижное и то, что Земля тоже движется по суточному пути – были подвергнуты цензуре теологов, и Его Святейшество приказал Его Преосвященству кардиналу Баллармино вызвать указанного Галилея и указать, чтобы тот отрекся от упомянутых взглядов, а если бы тот не прислушался к этому увещеванию, комиссар должен, в присутствии нотариуса и свидетелей, приказать ему полностью прекратить обучение указанным взглядам и защиты их, даже говорить о них (из Материалов по процессу Галилея, стр. 50), если же бы и тогда он проявил непослушание, тогда его следует заключить в тюрьму.
В спорах о процессе Галилея 1630 года главной проблемой является то, была ли проведена в жизнь процедура, предусмотренная на случай, "если бы он не прислушался к данному увещеванию". Если так, то Галилею, в безусловной абсолютной форме, запрещалось не только защищать коперниканские идеи, но и говорить о них. Если же нет, то наложенный на него запрет можно было интерпретировать достаточно гибко.
Существуют три документа, относящиеся к данной проблеме, и которые противоречат один другому. Один был обнаружен в Декрете конгрегации. Это протокол заседания от 3 марта, а интересующий нас фрагмент звучит следующим образом:
Его Высокопреосвященство кардинал Баллармино сообщил, что Галилео Галилею, математику, дали понять, чтобы он отрекся от признания предыдущих взглядов, будто бы Солнце представляет собой центр мироздания и является неподвижным, зато Земля движется, и пообещал прислушаться к этим словам (…)
Это, похоже, указывает на то, что абсолютный запрет, предусмотренный на тот случай "если бы тот не прислушался", наложен на него не был. Второй документ приводит нас к такому же выводу. Чтобы дать отпор слухам, будто бы его унизил и наказали, Галилей попросил у Беллармино дать свидетельство относительно проведенной над ним процедуры. Кардинал написал следующее:
Мы, Роберто Беллармино, зная по слухам, будто бы Синьор Галилео Галилей был опорочен в том, что будто бы в отношении нас он торжественно отрекся от своих взглядов и получил спасительное покаяние в этой цели, когда нас попросили, чтобы мы сказали правду, свидетельствуем, что вышеупомянутый Галилей не отрекался перед нами, ни от того, что нам известно, равно, как и из иных мест, от каких-либо взглядов либо доктрин, и ему не назначалось в знак последствия какого-либо покаяния или что-либо иного. К нашему сведению, посредством Священной Конгрегации Индекса, было представлено заявление Его Святейшества Папы, а конкретно, что доктрина Коперника, касающаяся движения Земли вокруг Солнца и неподвижности Солнца в центре мира, не перемещающегося с востока на запад, противоречит Священному Писанию, так что, в результате, ее не следует ни защищать, ни принимать. В доказательство чего мы написали и скрепили собственноручной подписью данное свидетельство в день 26 мая 1616 года.