Здесь нет и речи о формальном запрете, и существенны здесь слова, что доктрину Коперника не следует ни защищать, ни принимать (non si possa difendere, ne tenere). Запрета говорить о ней – нет.
Третьим документом является находящийся в ватиканских архивах протокол, который кажется противоречащим двум предыдущим документам, поскольку там сказано, что Галилею формально было приказано чтобы он "ни повторял, ни учил, и никаким иным способом не поддерживал, устно или письменно (quovis modo teneat, doceat, aut defendat, verbo aut scriptis – цитаты из материалов Процесса над Галилеем, Рим-Париж, 1877)" коперниканскую доктрину. Этот протокол, обладающий сомнительной аутентичностью, стал причиной одного из самых заядлых споров в истории науки, продолжающегося уже чуть ли не столетие. Кто-нибудь может сказать, что придание такого значения различиям между абсолютным запретом и "дать понять" – это расщепление волоса на четыре части. Тем не менее, существует громадная разница между "дать понять", чтобы "не принимать и не защищать" какой-либо доктрины и запретом обучать и оговаривать "каким-либо образом". В первом случае, об этой доктрине можно было говорить как и раньше, в категориях математической гипотезы, во втором же – это было запрещено[324].
Свидетельство Беллармино и протокол от 3 марта, казалось бы, указывают на то, что абсолютный запрет к Галилею не относился. Тем не менее, в течение последующих нескольких лет ему пришлось поступать более осторожно, чем до сих пор.
2. ПРОЦЕСС ГАЛИЛЕЯ
1. Морские приливы и отливы
После того, как проблема формально была разрешена декретом от 5 марта, Галилей оставался в Риме еще на три месяца. "Он собирается, - докладывал тосканский посол, - схватиться с монахами и сражаться с лицами, которых атаковать никак нельзя, чтобы не накликать на себя беды. Раньше или позже Ваше Герцогское Высочество услышит во Флоренции, что он (Галилей) словно безумец свергся в какую-нибудь неожиданную волчью яму" (Сантильяна, стр. 136). Обеспокоенный герцог, в конце концов, приказал Галилею возвратиться во Флоренцию.
В течение последующих семи лет Галилей ничего не опубликовал. Но его одержимость его пожирала. Для него она была тем более разрушительной, что он не мог дать ей выхода. Он мог жаловаться на "темноту, злорадство и безбожие моих противников, которые меня победили", но сам должен был понимать, хотя вслух в этом и не признавался, что по сути он ведь проиграл потому, что не мог представить требуемого от него доказательства.
Это, как мне кажется, объясняет, почему воображаемая идея с морскими приливами столь сильно овладела его умом. Это тайное оружие он сымпровизировал в момент отчаяния. Следовало ожидать, что когда ученый остынет, то сам поймет фальшивость идеи и отложит ее в долгий ящик. Тем временем, она сделалась его idée fix, точно так же, как правильные многогранники для Кеплера. Но у Кеплера это было творческой одержимостью: мистической химерой, погоня за которой принесла обильные и неожиданные плоды. Мания Галилея была совершенно бесплодной. Как я постараюсь показать, морские приливы должны были стать заменой звездному параллаксу, которого сам Галилей так и не выявил – заменой не только лишь в психологическом смысле, поскольку между этими явлениями существует математическая связь, что до сих пор ускользало от внимания исследователей.
Теория морских приливов Галилея, в серьезном упрощении, представляется следующим образом[325]. Возьмем какую-нибудь точку на поверхности Земли, например, Венецию. С этой точкой связываются два вида движения: ежесуточное обращение вокруг земной оси и ежегодное вращение вокруг Солнца. Ночью, когда Венеция находится в месте N, эти два движения прибавляются одно к другому. Днем, в месте D, вычитаются (см. рисунок).
То есть, Венеция, а вместе с нею и вся постоянная суша, движутся ночью быстрее, а днем медленнее. В результате этого, ночью вода "остается сзади", а днем "выбегает вперед". Это приводит к тому, что воды вздымаются очень высоко, каждые двадцать четыре часа, всегда около полудня. Тот факт, что в Венеции наблюдается по два прилива ежесуточно, и что их проявление смещается по времени, Галилей отбросил как следующий из массы второразрядных причин, таких как форма моря, его глубина и т.д.
Ошибка в его аргументации такова. Движение можно определить только лишь относительно какой-то точки отсчета. Если мы соотнесем его с земной осью, тогда любая часть поверхности Земли, мокрая или сухая, будет двигаться с одинаковой скоростью и ночью, и днем, так что приливы наблюдаться не будут. Если движение мы соотнесем с неподвижными звездами, то получим периодические изменения, которые будкт идентичными и для суши, и для морей, то есть различия в импульсе не будет. Разница в импульсе, вызывающая "перелив моря" могла бы появиться лишь тогда, когда на Землю подействовала бы внешняя сила, например, если бы наша планета столкнулась с иным небесным телом. Но, как вращение Земли, так и ежегодное вращение вокруг Солнца, являются инерционными[326], то есть, самоподдерживающимися, потому то импульсы и для суши, и для воды, одинаковы. И сложение этих двух движений дает тот же самый импульс. Ошибкой в рассуждениях Галилея является то, что движение воды он соотносит с земной осью, а движение суши – с неподвижными звездами. Иными словами, он бессознательно запускает через задние двери параллакс, который не был выявлен и доказан. Не удалось обнаружить никакого эффекта ежегодного движения относительно неподвижных звезд. Галилей находит этот эффект в морских приливах, безосновательно пользуясь в своих рассуждениях соотнесением к неподвижным звездам. Так приливы сделались заменой параллакса[327].
Мерой одержимости Галилея является то, что, хотя он и был пионером в области относительности движения, сам он так и не заметил этой элементарной ошибки в рассуждениях. И через семнадцать лет после того, как ему в голову пришла идея секретного оружия, ученый стойко верил в то, что это решающее доказательство подвижности Земли, и он представил его именно в таком характере в Диалоге о двух важнейших системах мира. Свой труд он даже намеревался назвать Диалог о приливах и отливах моря.
2. Кометы
В течение последующих двух лет большую часть времени Галилей болел, но когда был здоров, работал над различными мелочами, к примеру, он сконструировал подзорную трубу для моряков, а так же предпринял неудачную попытку использования периодов обращения спутников Юпитера для вычисления географической долготы.
Когда упомянутые два года прошли, то есть в 1618 году, Галилей выслал свой трактат о морских приливах архиепископу Леопольду из Австрии, называя в прилагаемом письме свою теорию "поэтической концепцией или даже сном", написанным в то время, когда верил в истинность коперниканской системы, прежде чем на истинный путь его вернуло решение властей, "руководствующееся лучшим пониманием, чем то, на которое мой непросвещенный разум может когда-либо рассчитывать". Вне всякого сомнения, Галилей надеялся на то, что трактат будет напечатан в Австрии без его формального авторского разрешения, но так не случилось.
В тот же самый год на небе появились три кометы. Они были вестниками начала тридцатилетней войны, а так же самого катастрофического в своих последствиях из множества споров, в которых участвовал Галилей.
Зародышем этого спора был доклад, впоследствии опубликованный, который прочитал иезуит Горацио Грасси из Римского Коллегиума. В нем отец Грасси изложил верный взгляд, в соответствии с которым кометы, точно так же, как и планеты, движутся по регулярным орбитам, расположенным значительно дальше Луны. В подтверждение этого взгляда Грасси привел выводы Тихо Браге, относящиеся к знаменитой комете 1577 года. Доклад был очередным шагом в отходе иезуитов от Аристотеля, который считал, будто бы кометы представляют собой миазмы Земли в подлунной сфере, равно как и очередным сигналом неофициального принятия орденом системы Браге.