Заря этого раннего или "первого" Возрождения тесно связана с повторным открытием Аристотеля – а более точно, натуралистических и эмпирических элементов в нем, той самой стороны Аристотеля, которая всегда была заслонена в системе двойной звезды. Союз, порожденный катастрофой и отчаянием, между христианством и платонизмом, был заменен новым союзом между христианством и учением Аристотеля, заключенным при содействии Ангельского Доктора, Фомы Аквинского^[99]. По сути своей это означало смену фронта: от отрицания к утверждению жизни, новое, положительное отношение к Природе, равно как и к стремлению людей эту Природу познать. Возможно, величайшее историческое достижение Альберта Великого^[100] и Фомы Аквинского лежит в том, что они распознали в "свете разума" независимый источник знаний, наряду со "светом благодати". Разум, который до сих пор считался ancilla fidei, прислужником веры, теперь рассматривался в качестве жениха веры. Понятное дело, что жених по всем важным вопросам должен слушаться своей невесты, но, тем не менее, теперь он выступал в качестве существа самостоятельного.

Аристотель был не только философом, но еще и энциклопедистом, в котором можно было найти понемножку от всего; концентрируясь на собственных практичных, приземленных, не-платоновских элементах, великий ученый снова привнес в Европу дух героического века Греции. Он учил уважать "неодолимые и упрямые факты", он обучал "бесценной привычке высматривать самую суть и уже не отходить от нее. Галилео обязан Аристотелю гораздо большим, чем это может показаться со стороны… он обязан ему своей ясной головой и аналитическим умом"^[101].

Применяя Аристотеля в качестве умственного катализатора, Альберт и Фома вновь учили людей мыслить. Платон считал, будто бы истинным знанием можно овладеть только интуитивно, под присмотром глаз души, но никак не телесных; Аристотель акцентировал важность опыта – empiria – как противоположность интуитивной aperia:

Легко отличить тех, кто аргументируют посредством фактов, и тех, кто аргументирует посредством представлений… Принципы каждой науки производятся из опыта: то есть, именно из астрономических наблюдений выводим мы принципы астрономической науки (Аристотель "О небе" - цитата из Уайттейкера, стр. 27).

Печальная же истина заключается в том, что ни сам Аристотель, ни его ученики томисты, не жили по своим же возвышенным принципам, в результате чего схоластика оказалась в упадке. Но в течение медового месяца существования нового союза главным было то, что "философ" (титул, приобретенный среди всех схоластов только Аристотелем) поднял до нужного уровня рациональность и доступность пониманию Природы; то, что задачей человеку он назначил интересоваться окружающим его миром путем наблюдений и рассуждений; и что его свежий, натуралистический взгляд освободил человеческий разум от его болезненной увлеченности неоплатоновской Weltschmerz (мировой скорбью).

Возрождение образования в XIII веке было наполнено обещаниями – оно напоминало шевеление пациента, выходящего из длительного коматозного состояния. Это было столетие Роберта Линкольнского^[102] и Роджера Бэкона^[103], значительно опередивших свое время в понимании принципов и методов эмпирической науки; Петра Перегрина^[104], который свой первый научный трактат посвятил магнитному компасу; и, конечно же, Альберта Великого, первого серьезного натуралиста после Плиния, изучавшего насекомых, китов и полярных медведей, давшего довольно полное описание млекопитающих и птиц Германии. Молодые университеты Салерно и Болоньи, Парижа, Оксфорда и Кембриджа лучились стремлением к обучению; и стремление это тоже было принесено оттепелью.

2. Потенция и Действие

Но даже после всех этих серьезных и наполненных надеждой шевелений, философия природы постепенно вновь застыла в схоластической недвижимости – хотя, на сей раз, и не полностью. Причину этого краткого расцвета и длительного упадка можно свести к одной фразе: повторное открытие Аристотеля изменило интеллектуальный климат Европы путем поощрения изучения природы; конкретное же обучение аристотелевским принципам в науке, возведенным в догму, парализовало изучение той же природы. Если бы схоласты только прислушивались бы к веселым и ободряющим тонам в голосе Стагирита (Аристотель был родом из города Стагиры, следовательно, он Стагирит), все было бы хорошо; но они сделали ошибку, поняв сказанное буквально – а если не принимать сказанное относительно физических наук, все сказанное было совершеннейшей чушью. И вот в течение последующих трех сотен лет вся эта нелепица стала рассматриваться в качестве евангельских истин^[105].

Теперь я должен сказать несколько слов об аристотелевской физике, поскольку это существенная часть средневековой Вселенной. Пифагорейцы показали, что высота тона зависит от длины струны, и тем самым указали способ математической обработки физических данных. Аристотель развел науку и математику. Для современного мыслящего человека самым удивительным во всей средневековой науке является то, что она совершенно игнорирует числа, веса, длины, скорость, длительность, количества. Вместо осуществления наблюдений и замеров, как это делали пифагорейцы, Аристотель сконструировал, пользуясь методикой априорных рассуждений, которую он сам же столь красноречиво осуждал, странную систему физики "аргументируемой из мнений, а не из фактов". Восприняв идеи из своей любимой науки, биологии, он приписал всем неодушевленным объектам целенаправленное стремление к концу, который он определил врожденным свойством или сутью вещи. Камень, к примеру, обладает земной природой или сутью, и в то время, как он падает по направлению к центру Земли, он увеличивает скорость по причине нетерпения попасть "домой"; зато пламя стремится вверх, поскольку его домом является небо. Таким образом, всякое движение и всякое изменение в общем – это реализация того, что потенциально существует в природе вещи: а указанные движение и изменение – это переход от "потенции" к "действию". Вот только этого перехода можно достичь только лишь с помощью некого другого фактора, который сам по себе является "действием"^[106]; так древесину, которая является потенциально горячей, действительно горячей можно сделать только посредством огня, который действительно горячий. Точно так же, объект, движущийся из точки А в точку В, находясь "в состоянии потенции по отношению к точке В", может достичь точки В только лишь с помощью активного движителя: "все, что ни движется, должно двигаться посредством другого". Всю эту ужасающую словесную акробатику можно свести в заявлении, что вещи могут двигаться лишь тогда, когда их толкают – что одновременно и просто, и неправдиво.

И действительно, аристотелевское omne quod movetur ab alio movetur - все, что ни движется, должно двигаться посредством другого – становится основным препятствием для прогресса науки в Средние Века. Сама идея того, будто бы вещи движутся, родилась, похоже – как заметил современный исследователь (Г. Баттерфилд "Происхождение современной науки", Лондон, 1949, стр. 14) – при наблюдении за требующим огромных усилий передвижением запряженных волами повозок по гадким греческим дорогам, где трение было настолько велико, что полностью уничтожало силовой импульс. Но вместе с тем, греки стреляли из луков, метали диски и копья – потому-то и предпочли игнорировать тот факт, что как только начальный импульс был передан стреле, та продолжает свое движение, хотя ее никто и не толкает, пока притяжение не доведет дело до конца. В соответствии с аристотелевской физикой, стрела, в тот самый момент, когда прекращается ее контакт с движителем – тетивой лука, должна была упасть на землю. На это сторонники Аристотеля дали такой ответ: как только стрела начинает двигаться, подталкиваемая тетивой лука, она создает возмущение в воздухе, что-то вроде водоворота, который и втягивает стрелу, нес ее вдоль направления полета. Только лишь в XIV веке, спустя семнадцать сотен лет, появилось возражение, что возмущение воздуха, вызванное запуском стрелы, не может быть достаточно сильным, чтобы стрела могла лететь против ветра; и далее, если лодка, которую оттолкнули от берега, продолжает двигаться только лишь потому, что ее толкнули вдоль возмущения в водном потоке, вызванном самой лодкой, тогда начальный толчок был бы вполне достаточен, чтобы та пересекла океан.