Нежелание замечать тот факт, что движущиеся тела стремятся продолжать свое движение до тех пор, пока они не будут остановлены или отражены, предотвратило появление настоящей научной физики вплоть до времен Галилео[107]. Необходимость в том, чтобы каждое движущееся тело постоянно сопровождалось и подталкивалось движителем, сотворило "Вселенную, в которой невидимые руки постоянно находились в работе" (Баттерфилд в цитируемой книге, стр. 7). На небе была нужна бригада из пятидесяти пяти ангелов, чтобы поддерживать вращение планетарных сфер; на Земле всякий камешек, катящийся вниз по склону, и каждая капля дождя, падающая с неба, нуждались в квази-разумном замысле, функционирующем в качестве "движителя", чтобы перейти от "потенции" к "действию".
К тому же существовало различие между "натуральным" и "насильственным" движением. Небесные тела перемещались по совершенным окружностям по причине их совершенной природы; натуральное перемещение четырех элементов на Земле осуществлялось вдоль прямых линий – земля и огонь двигались по вертикали; воздух и вода – по горизонтали. Насильственным движением было любое движение, отличное от натурального. Оба типа движений нуждались в движителях, духовных или материальных; но вот небесные тела не были способны к насильственному движению; в связи с этим, объекты на небе, такие как кометы, чье движение осуществлялось не по окружности, должны были помещаться в подлунной сфере – догма, которую подтверждал даже Галилео.
Каким образом можно объяснить то, что подобный взгляд на физический мир, столь фантастичный для современного ума, мог пережить даже изобретение пороха, время, когда пули и ядра летали, совершенно опровергая законы действующей тогда физики? Ответ частично содержится в вопросе: маленький ребенок, чей мир гораздо ближе к примитивным людям, чем мир современного ума, является нераскаявшимся аристотелианцем по причине того, что он придает бездушным объектам их собственное желание, волю, животную душу; мы и сами обращаемся к Аристотелю, когда ругаем непослушный прибор или капризничающий автомобиль. Аристотель отошел от абстрактно-математической обработки физических объектов к анимистическим взглядам, которые пробуждают более глубокие, фундаментальные отзывы ума. Вот только дни примитивной магии уже в прошлом; Аристотель – это высоколобая версия анимизма с квазинаучными концепциями типа "зародышевых потенциалов" и "степеней совершенства", импортированных из биологии, с крайне заумной терминологией и впечатляющим аппаратом по уничтожению логики. На самом деле физика Аристотеля – это псевдонаука, из которой за две тысячи лет не вышло ни единого изобретения, открытия или новой догадки; и они и не могли из нее появиться – и в этом тоже заключалась ее глубинная привлекательность. Она была статичной системой, описывающей статичный мир, в котором естественным состоянием было нахождение в покое или же перемещение для покоя в таком месте, которое было приписано им природой, если только вещи эти никто не толкал и не тащил; в подобной схеме вещей было идеальное оформление для окруженной стенами Вселенной с ее неизменной Цепью Бытия.
И все это было разработано до такой степени, что знаменитое Первое Доказательство бытия Божия Фомы Аквинского полностью основывалось на физике Аристотеля. Все движущееся нуждается в том, что его движет, но обратный путь не мог вести в бесконечность, тут должен был иметься некий предел, агент, который движет других без необходимости двигаться самому; вот этот неподвижный движитель и есть Бог. В последующем веке (1300-1349) Уильям Оккамский[108], величайший из схоластов-францисканцев, перемолол на фарш доктрины аристотелевской физики, на которых основывалось Первое Доказательство Фомы Аквинского. Но к этому времени схоластическая теология уже полностью пала под чарами учения Аристотеля – и в особой степени, по причине наиболее стерильных, педантичных, и в то же самое время двусмысленных элементов аристотелевской логики. Еще через столетие Эразм восклицает:
Они задушат меня под шестью сотнями догм; они назовут меня еретиком, и тем не менее – они слуги Глупости. Они окружены охраной из определений, заключений, выводов, явных и косвенных предложений. Те в еще большей степени инициируют пояснения того, может ли Бог принять субстанцию женщины, задницы, тыквы, и станет ли, если такое возможно, тыква творить чудеса или же быть распятой… Они всматриваются в совершеннейшую темноту, для которой никогда и нигде нет какого-либо бытия (Morias Encognion, Базель, 1780).
Брак между Церковью и Стагиритом, который начался столь многообещающе, после всего превратился в мезальянс.
3. Сорняки
Прежде, чем мы покинем средневековую Вселенную, необходимо сказать несколько слов об астрологии, которая неоднократно еще будет появляться в последующих частях этой книги.
В дни Вавилона наука и магия, составление календаря и предсказания находились в неразрушимом единстве. Ионийцы отделили зерна от плевел; они восприняли вавилонскую астрономию и отвергли астрологию. Но тремя столетиями спустя, в состоянии духовного банкротства после македонских завоеваний, "астрология заразила эллинистический разум, как новая болезнь, что поражает жителей отдаленного острова" (Гилберт Мюррей "Пять стадий греческой религии", Лондон, 1935, стр. 144). Это же явление повторилось и после падения Римской империи. Средневековые ландшафты заросли сорняками астрологии и алхимии, вторгшимися на развалины заброшенных наук. Когда строительство началось заново, эти сорняки смешались со строительными материалами, так что понадобились столетия, чтобы отчистить те[109].
Но средневековое болезненное привыкание к астрологии нельзя назвать только лишь знаком "нервного срыва". По словам Аристотеля, все, что случается в подлунном мире, вызвано и управляется движением небесных сфер. Эта догма служила логическим обоснованием для защитников астрологии, как во времена античности, так и в средневековье. Только родство между астрологическими рассуждениями и метафизикой Аристотеля заходит дальше. В отсутствии количественных законов и при случайности связей, последователь Аристотеля рассуждает в терминах родства и соответствия между "формами" или "природами" либо "сущностями" вещей; он классифицирует их по категориям и подкатегориям; путем дедукции он действует по аналогиям, которые часто являются метафорическими или аллегорическими, а то и чисто словесными. Астрология и алхимия восприняли те же самые методы, разве что более вольно, с большим воображением, отказываясь от академической педантичности. Если астрология с алхимией и были сорняками, то средневековая наука сама была заражена сорняками настолько, что крайне сложно было бы прочертить между ними границу. Мы еще увидим, как Кеплер, основатель современной астрономии, хронически не мог разделить их. Так что и не удивительно, что "влияния", "симпатии" и "связи" между планетами и минералами, настроениями и темпераментами играли столь значительную роль в средневековой вселенной, поскольку они были полуофициальным дополнением к Великой Цепи Бытия.
4. Резюме
"В 1500 году Европа знала меньше, чем Архимед, который умер в 212 году до рождества Христова", отмечает Уайтхед в первых же страницах своего классического труда ("Наука и современный мир", стр. 7).
Сейчас я попытаюсь кратко резюмировать основные препятствия, которые удерживали прогресс науки в течение столь долгого времени. Первым было расщепление мира на две сферы, а также расщепление разума, ставшее результатом первого. Вторым была догма геоцентризма, слепой взгляд, обращенный на многообещающую линию мыслей, которая началась с пифагорейцев, но столь резко остановившуюся после Аристарха Самосского. Третьим препятствием была догма о равномерном движении по совершенным окружностям. Четвертым был развод наук с математикой. Пятой помехой была невозможность понять то, что в то время как покоящееся тело стремится оставаться в покое, движущееся тело стремится оставаться в состоянии движения.