"В соответствии с направлением Вашего взгляда, вздымается и опадает дух мой".
(цитируется по Прове, том II, стр. 51).
Не следует забывать, что это был век духовной ферментации и интеллектуальной революции. Не очень весело сравнивать вкусы и стиль каноника Коппернигка со вкусами и стилем его знаменитых современников: Эразма и Лютера, Меланхтона[134] и Рейхлина[135] или даже епископа Дантиска из коперниковской Вармии. Тем не менее, переводческое предприятие вовсе не было случайной прихотью; если приглядеться поближе, выбор никому не известного Теофилакта был весьма даже прозорливым. Ведь это было время, когда перевод заново открытых греческих текстов античности рассматривался одним из наиболее передовых и благородных заданий для гуманистов. Это было время, когда перевод Нового Завета, сделанный Эразмом с греческого языка, открыл искажения римской Вульгаты и "в большей степени был посвящен освобождению людских мыслей от рабской зависимости от духовенства, чем все громы и молнии в брошюрах Лютера" (цитата из Британской Энциклопедии, том IX, стр. 732b, 13-е издание); и когда различные формы интеллектуального освобождения были осуществлены посредством повторного открытия последователей Гиппократа и Пифагора.
Тем не менее, в Северной Европе наиболее фанатичное меньшинство служителей церкви до сих пор сражались в арьергарде с возрождением античной науки. Во времена молодости Коперника древнегреческий язык не учили ни в каком из германских или польских университетов; первый преподаватель древнегреческого языка в Кракове, Георг Либаний, жаловался на то, что религиозные фанатики пытались запретить его лекции и отлучить от церкви всех тех, кто изучал древнееврейский и древнегреческий языки. Некие доминиканцы из Германии весьма громогласно старались обвинить в ереси всех исследователей "неочищенных" греческих и еврейских текстов. Один из них, монах Симон Грюнау, ворчал в своей хронике: "Некоторые в жизни своей не видели ни единого еврея или грека, зато они умеют читать по-еврейски или по-гречески из книжек – все они одержимы дьяволом" (цитируется по Прове, том I, стр. 402).
Этот никому не известный Грюнау и упомянутый выше Либаний часто цитируются в посвященной Копернику литературе с целью доказать то, что последнему необходимо было обладать огромной смелостью, чтобы опубликовать перевод с древнегреческого языка; и что этим символическим жестом он показал, что стоит на стороне гуманистов против обскурантистов. На самом же деле, жест этот был вполне расчетливым, и, несмотря на то, что предполагалось проголосовать за какую-то из сторон, Коперникус находился на стороне победителей: в то аремя, когда он печатал свою брошюрку, Эразм с гуманистами были на коне. То было время великого европейского возрождения перед тем, как весь западный мир разделится на два враждебных лагеря, перед ужасами Реформации и Контрреформации, перед тем, как Рим встретит распространение печатного станка своим index librorum prohibitorum (индексом запрещенных книг). Эразм все еще оставался бесспорным интеллектуальным лидером, который, без особого хвастовства, мог писать, что среди его учеников находятся:
император, короли Англии, Франции и Дании, герцог Фердинанд Германский, кардинал Англии, архиепископ Кентерберийский и намного больше князей, гораздо больше епископов, гораздо больше ученых и почтенных людей, чем я могу назвать, не только в Англии, Фландрии, Франции и Германии, но даже в Польше и Венгрии (цитируется по Г. Р. Тревор-Роупер "Desiderius Erasmus" (Encounter, Лондон, май 1955 г.)).
Подобного рода разборы могут помочь нам объяснить своеобразный выбор текста. Это был греческий текст, таким образом, его перевод заслуживал одобрения в глазах гуманистов; тем не менее, это был не древнегреческий текст, но написанный византийским христианином VII века, с таким неоспоримым тупоумием и благочестием, что никакой, даже самый фанатичный монах не мог к чему-либо прицепиться. Короче, Послания Теофилакта были возможностью находиться "и дома, и замужем", они были и греческими, и христианскими и удерживали переводчика как за каменной стеной. Они нке привлекли ничье внимания, ни гуманистов, ни обскурантистов, и очень скоро были забыты.
6. Каноник
В 1512 году епископ Лукас неожиданно умирает. Он отбыл в Краков, чтобы присутствовать на свадьбе короля Польши, и присутствовал на церемонии в полноте жизненных сил. На обратном пути он "что-то съел" и умер в своей родной Торуни. Его верный секретарь и домашний врач, как всегда неуловимый, в момент смерти рядом с ним не находился; причины этого отсутствия нам неизвестны.
Вскоре после смерти дяди, Коперникус, в настоящий момент уже сорокалетний мужчина, покидает Замок Гейльсберг и, после пятнадцатилетней отсрочки, начинает исполнять обязанности каноника собора в Фромборке – которые он добросовестно выполнял уже до конца своей жизни.
Обязанности не были особо строгими. Шестнадцать каноников вели светскую, ничем не обремененную и доходную жизнь провинциальных дворян. Они могли носить оружие (за исключением собраний Капитула), они обязаны были поддерживать собственный престиж, имея на содержании не менее двух слуг и по три лошади на голову. Большинство из них было родом из богатых семейств Торуни и Гданьска, все они были связаны узами свойства посредством сложных брачных связей своих семей. Каждый из них имел дом или curia, предназначенный для их проживания внутри городских стен – одним из таких домов и была башня Коперника – и еще две дополнительные allodia, то есть небольшие частные владения за пределами городской черты. Помимо того, каждый из каноников принимал доходы от одной или нескольких пребенд, так что каждый их них владел весьма приличным состоянием.
Только один из шестнадцати каноников давал высшие обеты, именно он и был уполномочен вести мессы; все остальные же должны были, если только находились в отъезде по официальным делам, принимать участие и, время от времени, ассистировать в ходе утренних и вечерних служб. Все их остальные обязанности носили светский характер: управление обширными угодьями Капитула, над которыми они имели практически абсолютную власть. Это они назначали и собирали налоги, взимали арендную плату и церковную десятину, назначали старост и официальных лиц в деревнях, заседали в суде, издавали законы и следили за его исполнением. Все эти обязанности и действия должны были соответствовать расчетливой и методичной натуре каноника Коппернигка; в течение четырех лет он исполнял должность Управляющего внешними землями Капитула, Алленштайн и Мельзак; в течение последующего срока он был Генеральным управляющим всех владений Капитула в Вармии. Он же вел бухгалтерскую и деловую книги, в которой тщательно фиксировались все сделки с арендаторами, крепостными крестьянами и простыми работниками.
Между тем – в 1519 году – вновь вспыхнула вражда между поляками и Тевтонским Орденом. Крупных сражений не было, но земли Вармии были опустошаемы солдатней как одной, так и другой стороны. Враждебные войска убивали крестьян, насиловали их женщин, сжигали хутора, но на укрепленные города не нападали. Четырнадцать каноников из шестнадцати провели этот страшный год в Торуни или Гданьске; Коппернигк предпочел остаться в компании пожилого собрата в своей башне за безопасными стенами Фромборка, где он присматривал за делами Капитула. В следующем году он управлял делами в Алленштайне и, вроде бы, принимал участие в неудачной попытке вести переговоры между двумя враждующими сторонами. Когда, наконец, наступил мир, в 1521 году, Коппернигку было почти пятьдесят лет. Оставшиеся ему два десятка лет жизни, внешне ничем не примечательные, он, в основном, провел в своей башне.
Свободного времени у него было в достатке. В 1530 году или где-то в это время он завершил рукопись Книги Обращений, после чего делал в ней лишь незначительные поправки. Ничего, требующего больших последствий, он уже не делал. По просьбе приятеля он написал критические замечания относительно теорий некоего астронома (известные как "Письмо против Вернера", к ним мы еще вернемся далее по тексту), эти замечания, равно как и Commentariolus, ходили в виде списков; еще он составил меморандум относительно ущерба, нанесенного тевтонскими рыцарями в ходе военных действий; еще он написал трактат по монетарной реформе для законодательного собрания Пруссии[136]. Никто из великих ученых или философов не оставил после себя меньше письменных работ.