2. Что Земля не является центром Вселенной, но центром только лишь лунной орбиты и земного притяжения.

3. Что солнце является центром планетарной системы и, следовательно, всей Вселенной.

4. Что, по сравнению с расстоянием до неподвижных звезд, расстояние от Земли до Солнца настолько мало, что им можно пренебречь.

5. Что кажущееся дневное вращение неба вызвано вращением Земли вокруг собственной оси.

6. Что кажущееся годовое движение Солнца вызвано тем фактом, что Земля, как и другие планеты, вращается вокруг Солнца; и

7. Что кажущиеся "остановки и попятные движения" планет вызваны той же самой причиной.

После того очень-очень кратко в семи небольших главках описываются новые окружности и эпициклы Солнца, Луны и планет, но без каких-либо доказательств или математических демонстраций, "зарезервировав все это для моей более крупной работы". В последнем параграфе трактата гордо заявляется:

Таким образом, Меркурий движется всего лишь по семи окружностям; Венера – по пяти; Земля – по трем, а окружающая ее Луна – по четырем; наконец, Марс, Юпитер и Сатурн каждый вращаются по пяти окружностям. Всего вместе, достаточно тридцать четыре окружности для объяснения полной структуры Вселенной и полного балетного представления планет.

Обсуждение научной значимости маленького этого трактата я проведу в следующей части книги; здесь же нас интересуют лишь его последствия. Имена ученых, которым каноник Коппернигк выслал свою рукопись, неизвестны, равно как и их число; но вот восприятие этого труда было обескураживающим, отклик на трактат, особенно поначалу, равнялся нулю. Тем не менее, первый камушек в пруд был заброшен, и постепенно, в течение последующих лет, круги от него, посредством слухов и молвы, по Ученой Республике пошли. Это привело к парадоксальному результату: на три десятка лет каноник Коппернигк обрел определенную известность или даже славу среди ученых людей, ничего не выпустив из печати, не преподавая в университете или привлекая учеников. Это совершенно уникальный случай в истории науки. Получается, что система Коперника распространялась как бы путем испарения или осмоса.

Благодаря этому, в 1514 году каноник Коппернигк был приглашен, среди ряда других астрономов и математиков, участвовать в Латеранском Совете по вопросу реформы календаря. Приглашение выслал каноник Скультети, тот самый благодетель, который устроил знаменитый кредит для братьев Коппернигков и который к тому времени сделался капелланом самого римского папы Льва Х. Коперник отказался приехать на той основе, что календарь не может быть удовлетворительным образом реформирован до тех пор, пока не будут точно известны движения Солнца и Луны; но он упомянул о факте самого приглашения почти три десятка лет спустя, в посвящении Книги об Обращениях.

Еще одним случаем подобной ряби на поверхности является просьба, высланная в 1522 году ученым каноником Берхардом Ваповским из Кракова, заключающаяся в том, чтобы Коперник дал свое ученое мнение об астрономическом трактате Иоганна Вернера О движении восьмой сферы. Коперник согласился.

Десятью годами спустя личный секретарь римского папы Льва Х прочел лекцию, посвященную системе мира Коперника. Эта лекция была прочитана в ватиканских садах небольшому кругу посвященных и была принята благосклонно.

Еще через три года, кардинал Шенберг, которого римский папа дарил особым доверием, в срочном порядке потребовал от Коперника "сообщить ваши открытия ученому миру" посредством печатного станка.

Тем не менее, несмотря на все эти поощрения, каноник Коппернигк сомневался еще целых шесть лет, прежде чем его книга была напечатана. Почему?

8. Слухи и доклад

Новости в шестнадцатом веке распространялись быстро и далеко. Пульс всего человечества ускорился, как будто бы наша планета, после того, как на своем пути во Вселенной пересекла некую порождающую сонливость и задумчивость зону, теперь в регион, пропитанный живительными лучами или же там, вместо космической пыли находился некий межзвездный бензедрин. И, похоже, он одновременно срабатывал на всех уровнях нервной системы человечества, как на высшие, так и на самые низшие, действуя как стимулятор и афродизиак, что проявлялось как духовная жажда, мозговой зуд, голод всех чувств, токсический выброс страстей. Людские железы, казалось, теперь вырабатывали новый гормон, который вызывал страстную жажду новостей: любопытство – невинное, распутное, изобретательное, разрушительное, людоедское любопытство ребенка.

Новые машины – устройства для отливки типографского шрифта и печатный станок – в пищу этому любопытству дали истинное наводнение плакатов, газет, альманахов, libellea (пасквилей – фр.), памфлетов и книг. Они распространяли новости с невиданной доселе скоростью, расширяли границы людского общения, разбивали оковы изоляции. Плакаты и брошюры совсем не обязательно читались всеми людьми, на которых они испытывали свое влияние; нет, скорее всего, каждое напитанное информацией печатное слово действовало будто брошенный в пруд камешек, от которого расходились круги молвы и слухов. Сам печатный станок был только лишь источником выплеска знаний и культуры; сам процесс был сложным и косвенным, процесс разбавления, сплавления и искажения, который действовал через все большее количество посредников, включая отсталых и неграмотных. Ведь даже триста или четыреста лет спустя учения Маркса и Дарвина, открытия Эйнштейна и Фрейда не дошли до большинства людей в виде оригинального, напечатанного текста, но через вторые и третьи руки, посредством молвы и отраженных слов. Революция разума, которая сформировала базовые очертания нашей эры, не распространялась посредством учебников – нет, мысли, подобно эпидемии распространялись путем заражения невидимыми агентами и невинными носителями зародышей, посредством самых различных форм контакта, а то и попросту, благодаря тому, что все дышали одним воздухом.

В мире существуют медленно распространяющиеся эпидемии – как полиомиелит, другие расходятся мгновенно и бьют, словно гром с ясного неба – как чума.. Дарвиновская революция ударила как молния, идеям Маркса, чтобы прорости, понадобилось три четверти столетия. Коперниканская революция, столь решительно повлиявшая на судьбы людей, распространялась наиболее медленным и окольным путем, чем все остальные. И вовсе не потому, что печатный станок был чем-то новым, а сам предмет маловразумительным: тезисы Лютера вызвали незамедлительное кипение по всей Европе, хотя их намного сложнее было спрессовать в единый лозунг типа "Солнце не кружится вокруг Земли, наоборот – это Земля вращается вокруг Солнца". Причина, почему Риму понадобилось три четверти века, чтобы запретить книгу каноника Коппернигка, и почему сама книга практически никак не повлияла на современников, лежит совершенно в иной плоскости.

То, что мы называем "коперниканской революцией" самим каноником Коппернигком не было создано. Его книга не была предназначена для того, чтобы вызвать революцию. Автор и сам прекрасно знал, что большая ее часть ненадежна, противоречит всем доказательствам, что ее базовые положения нельзя доказать. Он и сам верил в нее только наполовину, тем образом расщепленного сознания Средних веков. Опять же, автор не обладал самыми существенными свойствами пророка: осознанием собственной миссии, оригинальностью видения или храбростью в убеждении.

Отношения между каноником Коппернигком как личностью и событием, известным нам как "революция Коперника", суммируются в посвящении его книги римскому папе Павлу III. В соответствующем месте мы читаем:

Я, Ваше Святейшество, прекрасно могу предположить, что некоторые люди, узнав, что в своей книге "Об Обращении Небесных Сфер" я описываю определения движения Земли, воскликнут, что, поскольку я придерживаюсь подобных взглядов, меня необходимо тут же убрать с глаз дорой… Потому-то так долго я и сомневался, должен ли я публиковать размышления, записанные с целью доказательства движения Земли, или же лучше было бы последовать примеру пифагорейцев и других, которые желали делиться своими философскими мистериями только с ближайшими людьми и с друзьями, да и то, не на письме, а устно, как свидетельствует о том письмо Лисия Гиппарху… При рассмотрении этой проблемы, опасение презрения, которому, благодаря столь новому и [возможно] абсурдному мнению, я наверняка бы навлек на себя, чуть ли не убедило меня забросить мой проект.