После этого Коперник пускается в объяснения, что лишь постоянные и повторяющиеся увещевания его друзей убедили его довести до конца публикацию его книги, которую он держал для самого себя и не открывал публике "даже не девять лет, но четырежды по девять лет".

Одержимость Коперника пифагорейским культом тайны началась очень рано, и она исходит из самих корней его личности. Письмо Лисия, упоминаемое им в этом посвящении, играет здесь любопытную роль. Вообще-то, это была апокрифическая подделка недавнего времени; юный Николас Коппернигк обнаружил ее в той же изданной в 1499 году коллекции греческих писем, которая содержала и работу Симокатты (Epistolae diuersorum philosophorum, oratorum, rhetorum sex et viginti – Падуя, 1499). Сам Коперник купил эту книгу, будучи студентом падуанского университета, и впоследствии перевел письмо Лизия на латынь. Похоже, что вместе с Симокаттой, это единственный крупный перевод с греческого языка, сделанный Коперником – хотя печатная версия этого письма на латыни уже существовала, к тому же, она находилась во владении будущего каноника. Этот перевод был включен в работу кардинала Бессариона, также опубликованную Альдусом в Падуе (Bessarionis Cardinalis Niceni et Patriarchae Constantinopolitani in calumniatorem Platonis libri quatuor, Падуя, 1503); письмо Лисия особо отмечено в принадлежащей Копернику книге (еще один отмеченный пассаж – это славословие целибату). Наверное, здесь стоит процитировать несколько фрагментов из подделки, которая оказала столь сильное влияние на Коперника.

Лисий приветствует Гиппарха.

После смерти Пифагора я не мог поверить, что связи между его учениками будут порваны. Хотя, вопреки всем ожиданиям, мы были словно пассажиры потерпевшего крушение судна, подданы течениям и разбросаны туда и сюда, нашей святой обязанностью остается помнить божественные наставления нашего учителя и не раскрывать сокровища философии тем, кто не подвергся предварительному очищению ума. Неверно раскрывать и истощать эту сокровищницу, все то, что мы сами приобрели с такими усилиями, точно так же, как не позволено посвящать простых людей в священные мистерии элизианских богинь… Не будем забывать, сколько времени заняло у нас очищение наших мыслей от пятен в них, до тех пор, пока, после того как своим ходом не минуло пяти лет, и мы смогли стать восприимчивыми к его учению… Кое-кто из его имитаторов достигли многих и великих вещей, но не надлежащим образом и не тем образом, которым следовало бы обучать молодежь; сейчас они побуждают слушателей к грубости и высокомерию, они грязнят чистейшие принципы философии поспешным и нечестивым поведением. Все это так, как будто кто-то пожелал влить чистую, свежую воду в колодец, заполненный грязью – в этом случае только поднимется муть, а вода пропадет. Именно это и случается с теми, кто учит и обучает подобным образом. Темные и непроходимые леса покрывают мысли и сердца тех, кто не был инициирован надлежащим образом, кто нарушает порядок тихих размышлений об идеях… Многие говорили мне, будто бы ты обучаешь философии публично, а ведь Пифагор запрещал это… Если ты сойдешь с этого пути, я все так же стану любить тебя, если же нет – ты мертв в моих глазах… (цитируется по Прове, том III, стр. 132-137).

Каким образом Коперник, после десяти лет пребывания в освежающей атмосфере ренессансной Италии, присвоил столь высокомерные ретроградские и антигуманистические настроения? Зачем он четыре десятка лет прижимал это апокрифическое письмо к сердцу, словно какой-нибудь талисман, сделал новый перевод его, да еще и цитировал римскому папе? Как мог ренессансный философ, современник Эразма и Рейхлина, Гуттена^[140] и Лютера, согласиться с абсурдным замечанием о том, что не следует лить прозрачную и чистую воду истины в загрязненные колодцы людских умов? Почему Коперник так боялся Коперниканской Революции?

Ответ дан в тексте: в этом случае только поднимется муть, а вода пропадет. Именно здесь и находится корень той боязни, которая парализовала его работу и искалечила всю его жизнь. Все "высоконаучные" рассуждения относительно пифагорейских мистерий были рационалистическим обоснованием страхов автора, что его самого смешают с грязью, если он опубликует свою теорию. Для Коперника достаточно было стать сиротой в десять лет, иметь брата-сифилитика и мрачного тирана в качестве опекуна. Так было ли необходимостью выставлять себя на насмешки и оскорбления современников, рисковать тем, что тебе прикажут убираться "с глаз долой"?

И это не были религиозные преследования, как гласит о том легенда, которых ему следовало опасаться. Легенды мало внимания обращают на даты; так что здесь важно помнить, что "Книга об Обращениях" не была помещена в Индекс запрещенных книг в течение семидесяти трех лет после ее публикации, и что известный суд над Галилеем имел место быть через девяносто лет после смерти Коперника. Но тогда, благодаря Контрреформации и Тридцатилетней войне, интеллектуальный климат Европы изменился радикальным образом – практически столь же радикально, если бы мы сравнили викторианскую эру и времена Гитлера-Сталина. Юные и зрелые годы каноника Коппернигка прошли в золотые времена интеллектуальной терпимости: в эпоху Льва Х, покровителя обучения и искусств; в те времена, когда даже высшие сановники Церкви свободно допускали либеральное, скептическое, революционное философствование. Да, Савонарола был сожжен на костре, а Лютер отлучен от церкви, но только лишь после того, как они открыто не подчинились римскому папе, после того, как все попытки усмирить их были исчерпаны. Ученым и философам не было смысла бояться преследований за собственные мнения до тех пор, пока те прямо и четко не оспаривали авторитет Церкви. Если они проявляли хотя бы минимум благоразумия в выборе слов, тогда они могли не только говорить, чего пожелается, но им даже потакали делать это, обеспечивая покровительством церковных чинов; именно это произошло и с самим Коперником. Поразительным доказательством этому является документ, включенный Коперником во вступительную часть его "Книги об Обращениях", и который предшествует посвящению римскому папе. Это письмо, о котором я уже упоминал, написанное Копернику кардиналом Шенбергом, занимавшим пост доверенного секретаря у трех пап подряд: у Льва Х, Климента VII и Павла III.

Николаус Шенберг, кардинал Капуи, шлет свои поздравления Николаусу Коперникусу.

Когда несколько лет назад я слышал, как единодушно восхваляли ваше усердие, я начал испытывать увеличивающуюся гордость за вас и считать, что наши соотечественники должны быть рады вашей славе. Мне сообщили, будто бы вы не только обладаете всеобъемлющими знаниями учений древних математиков, но и создали новую теорию Вселенной, в соответствии с которой Земля движется, а Солнце занимает основное и, следовательно, центральное положение; будто бы восьмая сфера (неподвижных звезд) остается в недвижимом и вечно закрепленном положении, и что Луна, совместно с элементами, включенными в ее сферу, помещена между сферами Марса и Венеры, делает ежегодные обращения вокруг Солнца; более того, будто бы вы написали трактат по этой совершенно новой теории в астрономии, а также высчитали движения планет и расположили их по таблицам, к всеобщему нашему восхищению. И вот тут, как один ученый другого, не желая быть неуместным, весьма настоятельно прошу я вас сообщить о вашем открытии ученому миру, и, как можно скорее по возможности, выслать мне ваши теории относительно Вселенной, вместе с таблицами и всем тем, что вы посчитаете существенным по данному вопросу. Я дал инструкции Дитриху фон Редену [другому канонику из Фромборка] сделать верную копию со всего этого за мой счет и отослать мне. Если вы окажете мне услугу в этом, то узнаете, что имеете дело с человеком, который принимает ваши интересы близко к сердцу и желает в полной мере оценить ваше совершенство. Прощайте.

Рим. 1 ноября 1536 г.