Заявив о своем credo, Коперник обращается к Птолемею, чья система, говорит он, совпадает с наблюдаемыми фактами, но… после чего следует откровенный пассаж, объясняющий причину, заставившую Коперника начать свой путь. Такой причиной стало шокирующее понимание того, что во Вселенной Птолемея планеты движутся по совершенным окружностям, но не совсем с постоянной скоростью. Если говорить более точно, планета не преодолевала одинаковые расстояния за одно и то же время, если глядеть из центра ее окружности – так только кажется, если наблюдать из другой точки, специально выбранной для этой цели. Эта точка называется punctum equans или, ради краткости, "экванттом". Птолемей придумал этот трюк, чтобы сохранить принцип равномерного движения – его punctum equans давал ему возможность сказать, что, после всего, в пространстве существует точка, в которой наблюдатель может наслаждаться иллюзией, будто бы движение планеты равномерно и постоянно. Но, негодующе отмечает Коперник, "система подобного вида кажется ни достаточно абсолютной, ни достаточно приятной для разума".
Это было недовольством перфекциониста, который не мог стерпеть такое наступление против его собственного идеала кругового, равномерного движения. Недовольство Коперника было деланным, ведь в его реальности планеты никак не движутся по окружностям, а по эпициклам эпициклов, образуя в результате овальные кривые; и была равномерность "сохранена" относительно центра выдуманного эпицикла или же для столь же выдуманного экванта, ни для кого, если не считать разума, охваченного навязчивой идеей, особой разницы то и не было. Тем не менее, как Коперник заявляет сам, именно недовольство и начало цепную реакцию:
Осознав все эти дефекты, я часто размышлял о том, а можно ли найти более разумное расположение кругов… в котором все двигалось бы равномерно в отношении надлежащего центра, как того требует закон абсолютного движения[176].
Итак, первый импульс для реформирования системы Птолемея был порожден стремлением удалить маленький изъян, некую особенность которая не совпадала строго с принципами Аристотеля. Пришлось ему вывернуть всю систему Птолемея, ради того, чтобы сохранить ее – точно так же, будто маньяку, который, огорчаясь наличием родинки на щеке любимой женщины, отрубает ей голову, чтобы восстановить состояние совершенства. Но ведь не первый уже раз в истории случается такое, когда стремящийся к чистоте реформатор, начиная нападать на небольшое несовершенство, приходит к пониманию того, что оно является симптомом глубоко укорененной и неизлечимой болезни. Экванты Птолемея не были чем-то таким, чем следовало возбуждаться, но они были симптомами раздражающей искусственности всей системы.
Но как только Коперник начал разбирать часовой механизм Птолемея на части, ему пришлось выискивать некую полезную подсказку относительно того, а как можно переставить колесики и шестерни в ином порядке. Долго он не искал:
В связи с этим, мне пришлось побеспокоиться и перечитать заново книги всех философов, которые мне только удалось достать, чтобы узнать, а не высказал ли кто-нибудь из них мнение, будто бы имеются другие движения небесных тел, чем предполагаемые теми, кто обучает математике в школах. И вот поначалу я узнал у Цицерона, будто бы Гикетас считал, будто бы Земля движется. После того я узнал и у Плутарха (на самом деле, Коперник ссылается на работу псевдо-Плутарха De Placiti Philosophorum, III, 13 – Прим. Автора), что и другие разделяли подобное мнение. Тогда я обратился к его собственным словам, которые мог проесть каждый:
"Но иные считают, будто бы Земля движется; например, пифагореец Филолай считает, будто бы она кружит вокруг Огня по наклонной окружности, будто Солнце и Луна. Гераклит Понтийский и Экфант-пифагореец тоже полагают, будто Земля движется, но не поступально, но на манер колеса, крутящегося вокруг собственной оси, проходящей через центр, с запада на восток".
И тут, воспользовавшись оказией, я тоже начал размышлять о подвижности Земли. И, хотя все это казалось абсурдным мнением, тем не менее, я знал, что другие передо мною дали свободу полагать, какие орбиты будут выбраны, чтобы продемонстрировать звездные явления, я посчитал, что и самому мне будет позволено попробовать, можно ли открыть более разумные вращения небесных орбит, предположив наличие какого-то движения у Земли. (Об Обращениях, Посвящение папе римскому Павлу III).
Имеются и другие ссылки (в тех же Обращениях) на "пифагорейцев Гераклита и Экфанта" и "Гикетаса из Сиракуз, который позволил Земле вращаться в центре мира". Затем, в Книге I, в главе 10, названной "Относительно порядка небесных орбит", Коперник излагает собственную версию Возникновения своей системы:
В связи с этим, мне показалось, что было бы неверно игнорировать определенные факты, хорошо известные Марциану Капелле[177], который писал энциклопедию, равно как и некоторым другим латинянам. Он считал, будто бы Венера и Меркурий вращаются не вокруг Земли, как другие планеты, но кружат вокруг Солнца, которое является центром их орбит, и, следовательно, они не могут отойти от Солнца дальше, чем на то позволяет размер их орбиты. Что это означает еще, помимо того, что Солнце является центром их орбит, и что эти планеты вращаются вокруг него? То есть, сфера Меркурия должна быть заключена в сферу Венеры, которая в два раза больше, и способна найти достаточно места внутри ее. Если мы примем возможность соотнести Сатурн, Юпитер и Марс к тому же центру (то есть, к Солнцу)… тогда их движения подчинятся регулярному и объяснимому порядку… И вот теперь, когда все они расставлены вокруг единого центра, становится необходимым, чтобы пространство, оставшееся между выпуклой поверхностью сферы Венеры и вогнутой поверхностью сферы Марса, было заполнено Землей и Луной, которая сопровождает ее, равно как и всем, что можно найти в подлунной сфере… Отсюда мы уже без колебаний можем заявить, что Луна и Земля ежегодно описывают круговую орбиту, размещенную между внешними и внутренними планетами, кружащими вокруг Солнца, которое само покоится неподвижно в центре мира; и что все, что кажется как движения Солнца, на самом деле являются движениями Земли.
Теперь-то все это для нас знакомо. Поначалу Копернику ссылается на так называемую "Египетскую" систему Гераклита, то есть, на "дом на полдороги", в которой две внутренние планеты описывают круги вокруг Солнца, в то самое время, как само Солнце, а вместе с ним и внешние планеты, вращаются вокруг Земли. После этого он делает следующий шаг (позволяя внешним планетам тоже вращаться вокруг Солнца), что в древности было предпринято то ли Гераклитом, то ли Аристархом; и, наконец, делается третий шаг, чтобы дополнить гелиоцентрическую систему, где теперь уже все планеты, включая и Землю, описывают круги вокруг Солнца, на что намекал Аристарх с Самоса.
Здесь нет никаких сомнений в том, что Коперник был знаком с идеями Аристарха, и что он шел по его следам. Доказательство этого можно найти в собственной коперниковской рукописи Обращений, где он ссылается на Аристарха – но, весьма характерно, ссылка эта зачеркнута чернилами. То есть, предтечам Аристарха в книге честь оказана, но не самому Аристарху – точно так же, как пропущены имена Ретикуса, Брудзевского и Новары, которым Коперник обязан многим. Действительно, он указал на то, что гелиоцентрическая идея была известна древним, но только для того, чтобы доказать собственную респектабельность, но запутал следы таким образом, что весьма характерно для него, оставив на виду самые важные из них[178].
Можно сильно сомневаться в том, будто бы Коперник наткнулся на идею, попросту перелистывая древних философов. Разговоры о движущейся Земле, Земле как планете или звезде, в дни его юности делались весьма частыми. Мы уже видели, что под конец средневековья система Гераклита была наиболее предпочтительной среди большинства интересующихся астрономией ученых. Но, начиная с XIII века и далее, влияние Птолемея усиливалось только лишь потому, что, помимо Альмагеста, не существовало другой столь подробной и убедительной планетарной теории; но очень скоро после того, поднялась сильная волна критики и оппозиции. Уже ранее, Аверроэс, великий арабский философ Европы (1126 – 1198) прокомментировал: "Астрономия Птолемея является ничем для существующего; но она подходит для подсчетов несуществующего". У него не было лучшей альтернативы, которую он мог бы предложить, но его эпиграмматическое высказывание могло бы служить эпиграфом для растущего неудовольствия преобладающим в космологии двоемыслием.