Вскоре после своего приезда в Бенатек Кеплер писал:

Тихо владеет наилучшими наблюдениями, другими словами, материалом для построения нового величественного здания; еще у него имеются сотрудники и все, чего он может только пожелать. Ему не хватает лишь архитектора, который способен воспользоваться всем этим в соответствии с собственным проектом. И хотя он обладает удачей и настоящими архитектурными умениями, тем не менее, в его продвижении ему мешает громадное множество явлений и тот факт, что истина глубоко спрятана в них. А теперь его еще сковывают немалые года, ослабляя его дух и его силы.

Нет никаких сомнений, кого Кеплер имел в виду под архитектором. Тихо тоже не представляло сложностей угадать истинное мнение Кеплера о нем. Да, он накопил массу ценнейших данных, как не удавалось до него никому иному; он был стар, и ему не хватало храбрости воображения для построения – из всего имеющегося богатства сырьевого материала – новой модели вселенной. Да, в его колонках с цифрами имелись законы, но они были "слишком глубоко укрыты" перед ним, чтобы расшифровать. И, похоже, он чувствовал, что только Кеплер был способен завершить эту задачу – и тут ничто уже не сможет помешать ему в этом завершении; но ирония судьбы заключалась в том, что ни сам Тихо, ни его потомки за стенами Ураниборга, не попробуют плодов его трудов, потребовавших всей жизни. Наполовину разочарованный, наполовину потрясенный собственной судьбиной, он желал, по крайней мере, чтобы Кеплеру тоже было нелегко. Отдавать кому-либо свои ценные наблюдения представляло для Тихо огромную тягость; если Кеплер думал, что сможет попросту захапать их, тогда он жестоко ошибался – что доказывают возмущенные жалобы из его письма:

Тихо не дает мне никакой возможности воспользоваться его наблюдениями. Он может, разве что за столом или в ходе беседы, касающейся совершенно других проблем, как бы походя, сегодня сообщить про апогей одной из планет, завтра – про узлы другой (письмо Херварту, 14 июля 1600 г.).

Кто-нибудь мог бы прибавить: как будто он бросает кости Йеппу под стол. Равно как и: он не разрешал Кеплеру копировать свои данные. В отчаянии, Кеплер даже попросил у итальянского соперника Тихо, Маджини, предоставить его собственные данные взамен на кое-какие, взятые у де Браге. Лишь постепенно, шаг за шагом, Тихо дозревал; и когда он сделал Кеплера ответственным за Марс, ему пришлось раскрыть и все свои данные по Марсу.

Кеплер провел всего лишь месяц в Бенатеке, когда Тихо, в письме, в первый раз намекнул на нарождающиеся между ними двоими сложности; месяцем спустя, 5 апреля, напряжения переродились во взрыв, который мог разнести будущее космологии на кусочки.

Непосредственной причиной вспышки был документ, составленный Кеплером, и в котором условия его будущего сотрудничества с Тихо были изложены в малоприятных деталях. Если он вместе с семьей должны будут постоянно проживать в Бенатеке, тогда Тихо обязан предоставить ему отдельное помещение, поскольку шум и беспорядок дворца крайне отрицательно действовали на желчный пузырь Кеплера, что, в свою очередь, провоцировало у него вспышки плохого настроения. Далее, Тихо обязан обеспечить у императора жалование для Кеплера, а до этого выплачивать ему пятьдесят флоринов в квартал. Кроме того, де Браге обязан обеспечить семейству Кеплеров необходимые количества дров, мяса, рыбы, пива, хлеба и вина. Что касается их совместной работы, Тихо обязан предоставить свободу в выборе времени и предмета его работы и только лишь просить у него провести такие исследования, которые напрямую были бы с ней связаны; и поскольку Кеплера "не было необходимости пришпоривать, но, скорее, придерживать, тем самым предотвращая опасность истощения сил в результате переработки" (из письма к Херварту от 12 июля 1600 г.), ему должно быть разрешено отдыхать в дневные часы, если перед этим он работал поздно ночью. И так далее, и тому подобное, на нескольких страницах. Этот документ не предназначался для чтения самим Тихо. Кеплер передал его гостю, некоему Есениусу^[234], профессору медицины в Виттенберге, которому пришлось исполнять роль посредника в переговорах между Браге и Кеплером. Но, то ли по случайности, то ли в результате интриг, Тихо ознакомился с этим документом, который он вряд ли мог считать оскорбительным для себя. Тем не менее, воспринял он его с добродушным благородством, которое уживалось в этом grand seigneur из Дании с ревностью и запугиваниями собственных сотрудников. Он оставался великодушным деспотом до тех пор, пока никто не выступал против его правления; в социальном плане Кеплер занимал настолько низкое значение, что его брюзгливые и склочные требования Браге никак не воспринимал как вызов. Кстати, одной из причин для горьких обид со стороны Кеплера было то, что ему назначили место за обеденным столом где-то в заднем конце.

Но, превыше всего, Тихо нуждался в Кеплере, который один мог придать трудам всей его жизни надлежащий вид. Потому он приступил к переговорам с Кеплером в присутствии терпеливо втиравшего ему в нос мазь Есениуса - истинный образчик отеческой сдержанности. Подобное отношение еще больше повлияло на комплекс неполноценности Кеплера, так что он атаковал Тихо, по словам последнего "с горячностью бешеной собаки, с которой сам Кеплер в раздраженном состоянии так любит себя сравнивать" (письмо Тихо Есениусу от 8 апреля 1600 года).

Сразу же после этого бурного совещания, Тихо, который всегда не забывал о потомстве, перенес на бумагу "повестку дня" и попросил Есениуса подтвердить ее. Тем не менее, когда страсти улеглись, он договорился с Кеплером, чтобы тот остался, по крайней мере, хотя бы еще на несколько дней, пока не поступит ответ от императора, к которому Тихо обратился по вопросу трудоустройства Кеплера. Но Кеплер отказался и слушать, и на следующий день отбыл в компании Есениуса в Прагу, где нашел квартиру с бароном Хоффманом. Перед самым отъездом с Кеплером случился очередной приступ холерического характера; в самый момент прощания он почувствовал угрызения совести и начал извиняться; Браге нашептал на ухо Есениусу, что он должен попробовать призвать к рассудку enfant terrible (непослушного ребенка – фр.). Но вскоре после того, как они прибыли в Прагу, Кеплер написал Тихо очередное оскорбительное письмо.

Похоже, он был в чудовищном состоянии истерии. Сам он страдал от одной из своих таинственных горячек; семья его находилась в далеком Граце; преследования протестантов в Штирии и ссора в Бенатеке ставили крест на его будущем; к тому же все данные по Марсу все еще находились в руках Тихо без какой-либо возможности их заполучить. В течение недели маятник качнулся в другую сторону: Кеплер написал Браге письмо с извинениями, которые звучали словно бред мазохиста в отношении собственного виновного эго:

"Преступная рука, которая, в иной день, бывает быстрее ветра, совершая вред, вряд ли знает, как приступить к тому, чтобы загладить эту вину. Что мне следует упомянуть в первую очередь? Мое отсутствие самообладание, о чем я могу вспоминать лишь с величайшей болью, или ваши благодеяния, о, благороднейший Тихо, которая нельзя ни полностью перечислить ни надлежащим образом оценить по заслугам? За два месяца вы щедро предоставляли все для удовлетворения моих потребностей ... вы были столь дружелюбны, вы позволили поделиться со мною самыми заветными своими владениями ... Если говорить в целом, ни своим детям, ни жене, ни сами себе вы не могли посвятить себя больше, чем мне ... Поэтом-то с глубокой тревогой я думаю, что Господь Бог и Дух Святой довели меня до такой степени, что дозволили с моей стороны столь стремительные нападки и моей больной ум,, так что вместо выражения умеренности, в течение трех недель с закрытыми глазами я предавался состоянию угрюмого упрямства против вас и вашей семьи, и вместо того, чтобы поблагодарить Вас, я проявил слепую ярость, вместо того, чтобы оказывать вам уважение, я проявил громадную дерзость против вашей персоны, которая, в силу благородства происхождения, учености и большой известности заслуживает всяческого уважения; так что вместо дружественных приветствий я позволил себе увлечься подозрительностью и инсинуациями, когда меня терзал зуд горечи. (...) Я никогда не обдумывал, как жесток я, должно быт Вам больно от этого подлого поведения. (...) Я прибываю к вам как послушник, чтобы просить, во имя Божественной жалости, прощения моих ужасных преступлений. То, что я сказал или написал против Вашей особы, Вашей славы, Вашей чести и Вашего ученого ранга. (...) Я отрекаюсь во всех отношениях, и заявляю, добровольно и свободно, что они являются недействительными, лживыми и несостоятельными. (...) Я также искренне обещаю отныне то, что куда бы меня не занесла судьба, я должен не только воздерживаться от таких глупых документов, слов, поступков и деяний, но еще обязан никогда и ни в коей мере несправедливо и преднамеренно оскорблять Вас. (...) Но, поскольку неисповедимы пути людские, я прошу Вас, всякий раз, когда Вы заметите, во мне какие-либо тенденции к такой неразумной манере поведения, напомнить мне об этом; сам же я буду готов к этому. Я также обещаю (...) предоставлять все виды услуг и (...) таким образом, доказать своими поступками, что мое отношение к Вашей личности совершенно иное, и всегда оно было другим, как если бы кто-либо мог заключить из безрассудного состояния моего сердца и тела в течение этих последних трех недель. Я молюсь, чтобы Господь Бог помог мне исполнить это обещание " (апрель 1600 года)