Это было катастрофой. Птолемей и даже Коперник могли пренебречь разницей в восемь минут дуги, поскольку их наблюдения были точными с запасом в десять градусов, тем не менее…

Но, [дается в заключении девятнадцатой главы] но для нас, которым, по божественной доброте, был дан точный наблюдатель, каким был Тихо Браге, который должен стать нам полезным в том, чтобы мы учитывали его божественный дар и применяли его… И далее я должен прокладывать путь к этой цели, в соответствии с моими собственными идеями. И если бы я считал, что нам следует игнорировать эти восемь минут, то мне следовало бы соответственно поправить гипотезу. Но, поскольку нам не разрешено игнорировать это, эти восемь дуговых минут указывают путь к полнейшей реформации астрономии: они обязаны стать строительным материалом для большей части данной работы…

Это было окончательной капитуляцией авантюрного разума перед "несокрушимыми, неподатливыми фактами". Перед тем, если мелкая деталька не соответствовала крупной гипотезе, ее избегали или просто отбрасывали в сторону. Теперь же такая освященная временем процедура перестала быть разрешенной. В истории разума началась новая эра: эра строгости и порядка. Вот как пишет об этом Уайтхед:

Во все времена и во всем мире имелись люди-практики, поглощенные "несокрушимыми и неподатливыми фактами"; во все времена и во всем мире существовали люди с философским взглядом на вещи, которые были поглощены сплетением общих принципов. Именно этот союз страстного любопытства к мелким фактам с равной преданностью к абстрактным обобщениям сформировали абсолютную инновацию в нашем нынешнем обществе. [Наука и современный мир, 1953, Кембридж]

Этот новый подход определил климат европейской мысли в последние три столетия, он выделил современную Европу среди всех остальных цивилизаций прошлого и настоящего времени и дал ей возможность трансформировать ее естественное и социальное окружение столь же полностью, как будто бы на нашей планете возник совершенно новый вид людей.

Поворотная точка очень впечатляюще выражена в работе Кеплера.. В Mysterium Cosmographicum факты устанавливались таким образом, чтобы они соответствовали теории. В Astronomia Nova, теория, выстраиваемая в течение многих лет тяжких трудов и смятений, отбрасывалась только лишь потому, что она не соответствовала восьми несчастным дуговым минутам. Вместо того, чтобы проклясть те восемь минут, словно камень, о который споткнулся, Кеплер превратил эти восемь минут дуги в краеугольный камень новой науки.

Что же привело его к такому изменению в отношениях? Я уже упоминал некоторые их общих причин, которые привели появлению новых взглядов: потребности штурманов и инженеров, увеличившаяся точность инструментов и теорий; стимулирующий эффект наук на распространение торговли и промышленности. Но то, что превратило Кеплера в первого творца законов Природы, было чем-то иным и более особенным. Это было его личное введение физической причинно-следственной зависимости в официальную небесную геометрию, что сделало невозможным для него игнорировать эти восемь дуговых минут. До тех пор, пока космология направлялась чисто геометрическими правилами игры, независимо от физических причин, несоответствия между теорией и фактами можно было преодолеть путем вставки еще одного колесика в систему. Во вселенной, приводимой в движение реальными, физическими силами, такое больше было невозможным. Революция, высвободившая мысль от удавки древних догм, сразу же породила свою собственную, жесткую дисциплину.

Книга Вторая Новой Астрономии завершается следующими словами:

И таким вот образом, здание, которое мы возвели на фундаментах наблюдений Тихо, нам необходимо теперь было разрушить… Это было наказанием для нас за то, что мы следовали нам подходящим, но на самом деле фальшивым, аксиомам, данным нам великими умами прошлого.

5. Неверный закон

Следующий акт драмы начинается с Книгой Третьей. Как только занавес поднялся, мы видим Кеплера, готовящегося выбросить еще больше мешков с балластом. Аксиома равномерного движения уже пошла за борт; Кеплер чувствует и намекает на то, что за ним должно пойти еще более положение о движении по окружности (Новая Астрономия, том II, глава 20). Невозможность конструирования круговой орбиты, которая бы удовлетворяла всем существующим наблюдениям, подсказала ему, что окружность следует заменить какой-то другой геометрической кривой.

Но перед тем, как Кеплер мог сделать это, ему необходимо было осуществить весьма крупный объезд. Ведь если орбита Марса не была окружностью, ее истинную форму можно было установить путем определения достаточного числа точек на неизвестной кривой. Окружность определяется всего тремя точками на контуре; любая другая кривая требует большего числа точек. Так что перед Кеплером встала задача конструирования орбиты Марса без заранее определенной идеи относительно ее формы, начиная чуть ли не с царапины.

Чтобы справиться с этим, поначалу следовало перепроверить движение самой Земли. Ибо, после всего, Земля является нашей обсерваторией; и если возникнут какие-то неверные концепции относительно ее собственного движения, все заключения относительно движения других небесных тел будут искажены. Коперник предположил, будто бы Земля движется с постоянной скоростью – не так, как другие планеты, всего лишь "квазиравномерно" по отношению к некоторому экванту или эпициклу, но по-настоящему с постоянной. А поскольку наблюдения противоречили догме, неравномерность движения Земли объяснялась рекомендацией, будто бы орбита периодически расширяется и сокращается словно какая-нибудь медуза. Это было типичной импровизацией из числа тех, которыми астрономы свободно пользовались для манипуляции вселенной на своих чертежных досках в зависимости от того, как им нравилось. И столь же типичным было то, что Кеплер отверг данную импровизацию как "фантастическую", опять же на основании того, что для подобной пульсации не существовало никаких физических причин.

Отсюда определилась задача по более тщательному, чем это было сделано Коперником, определению обращения Земли вокруг Солнца.. Для этого Кеплер разработал весьма оригинальный метод своего собственного авторства. Метода была относительно простой, но случилось так, что никто до него ее не использовал. Суть методики заключалась в фокусе, когда наблюдатель свое местоположение с Земли на Марс и рассчитывал движение Земли точно так же, как это бы делал астроном-марсианин^[243].

Результат был именно таким, какого он ожидал: Земля, как и другие планеты, не обращалась вокруг Солнца с постоянной скоростью, но, то быстрее, то медленнее, в зависимости от расстояния от центральной звезды. Более того, в двух экстремальных точках орбиты, в афелии и перигелии (см. иллюстрацию в п. 3) оказалось, что скорость Земли, очень просто и красиво, обратно пропорциональной расстоянию от Солнца.

И в этой вот решающей точке (в начале 33 главы III тома Новой Астрономии) Кеплер отрывается от трамплина и взмывает в воздух. До сих пор он с огромным терпением готовил свой второй приступ к загадке орбиты Марса. Но сейчас он занялся совершенно другой проблемой. "Эй, физики, прочистьте-ка свои уши, - предупреждает он, - сейчас мы собираемся вторгнуться на вашу территорию". И последующие шесть глав занимает отчет об этом вторжении в физику небесных тел, которая, со времен Платона, находилась с астрономией совершенно в различных плоскостях.

Фраза, похоже, не покидает его мыслей, словно мелодия, от которой невозможно избавиться в ушах; эта фраза появляется на страницах книги снова и снова: в Солнце имеется некая сила, которая движет планетами; в Солнце имеется некая сила,; есть какая-то сила в Солнце… А раз в Солнце имеется некая сила, должна существовать и некая удивительно простая связь между расстоянием планеты от Солнца и ее скоростью. Свет ярче, чем ближе мы находимся к его источнику, то же самое мы можем приложить и к силе Солнца: чем ближе к нему планета, тем быстрее она движется. Это инстинктивное убеждение уже было высказано в Misterium Cosmographicum; но теперь, наконец-то, Кеплер был способен его доказать.