Но вот тут случилась ужасающая вещь, и последующие шесть глав (45 – 60) представляют собой кошмарное путешествие через другой лабиринт. Для автора эта овальная орбита представляет собой дикие, пугающие дебри. Подкидывать все новые и новые круги и эпициклы, передразнивать рабских имитаторов Аристотеля – это дело одно, но вот приписывать совершенно новую, кривобокую, непредставимую тропу для небесных тел – это дело уже совершенно другое.

И действительно, ну почему овал? Ведь есть нечто в совершенной симметрии сфер и окружностей, обладающее глубинным, обнадеживающим обращением к подсознанию – в противном случае, это нечто не пережило бы целых два тысячелетия. Овал же не обладает всеми этими архетипными привлекательностями. И вообще, он обладает какой-то капризной формой. Он искажает ту вечную мечту о гармонии сфер, которая лежит в основе всего долгого пути. Кто ты таков, Иоганн Кеплер, чтобы порушить божественную симметрию? И все, что он способен сказать в свою защиту, это, что расчистив конюшню астрономию от кругов и спиралей, он оставил после себя всего лишь "тележку с навозом": свой овал (выражение из письма к Лонгомонтанусу 1605 г.).

К этому моменту интуиция лунатика изменила ему, может показаться, что он не мог преодолеть головокружения, потому хватается за первую же соломинку, которую может найти. А он обязан найти физическую причину, космическое raison d'être (разумное основание) для этого овала в небесах – и автор вновь обращается к старинному мошенническому средству, от которого он, вроде, уже отрекся: присобачиванию эпицикла! Правда, это чуточку другой эпицикл: у него имеется физическая причина. Ранее мы уже слышали о том, что когда сила Солнца "сметает" планеты, заставляя их двигаться по кругу, другая, антагонистическая сила, "располагающаяся в самой планете", заставляет ее вращаться по небольшому эпициклу в противоположном направлении. Такой оборот дела казался Кеплеру "удивительно подходящим", так что результатом совместного перемещения действительно является овал. Но овал очень даже особенный: он имеет форму яйца, с острым концом в перигелии и тупым концом в афелии.

Никто из философов до сих пор не откладывал столь чудовищных яиц. Или же, говоря словами самого Кеплера, произнесенными уже задним числом:

Случившееся со мной подтверждает старинную поговорку: в спешке сука рожает слепых щенков… Но я попросту не мог представить никаких иных средств для того, чтобы наставить планеты на овальную орбиту. Когда эта идея посетила меня, я уже праздновал свой новый триумф в отношении Марса, и мне в голову не приходил вопрос… а эти данные соответствуют истинным или нет… Таким вот образом я забрался в новый лабиринт… Читатель должен проявить терпимость к моей доверчивости (Новая Астрономия, том IV, глава 54).

Битва с яйцом продолжается целых шесть глав и занимает целый год жизни самого Кеплера. Это был трудный год; у автора не было денег, вновь вернулась "желчная лихорадка"; на небе появилась угрожающая новая звезда, nova 1604 года; фрау Барбара тоже была больна, а еще она родила сына – который дал возможность Кеплеру для одной из его несмешных и едких шуток: "В самое время, когда я был занят приведением в порядок своего овала, нежелательный гость проник в мой дом через тайный вход, чтобы отвлекать меня" (письмо к Д. Фабрициусу от 18 декабря 1604 г.).

Чтобы найти площадь своего яйца, Кеплер вновь рассчитал серию из ста восьмидесяти расстояний от Земли до Марса и сложил их вместе; и эту операцию он повторил не менее сорока раз. Чтобы заставить работать ничего не стоящую гипотезу, он временно отрекся от своего собственного, бессмертного Второго Закона – без какой-либо выгоды для себя. В конце концов, могло показаться, что его поразила некая снежная слепота: он держал решение в руке, но его не видел. 4 июля 1603 года он пишет приятелю, что не способен решить геометрические проблемы собственного яйца; но, "вот если бы формой был совершенный эллипс, все ответы можно было бы найти в работах Архимеда и Аполлония" (письмо к Д. Фабрициусу). Спустя восемнадцать месяцев Кеплер вновь пишет тому же корреспонденту, что истина должна лежать где-то посредине между яйцеобразной формой и окружностью, "как если бы орбита Марса была совершенным эллипсом. Но рассматривая это, я пока что ни до чего не дошел" (письмо к Д. Фабрициусу от 18 декабря 1604 г.). И что самое удивительное, Кеплер постоянно применял эллипсы в своих расчетах – но только лишь в качестве вспомогательного инструмента для определения, путем приближений, площади яйцеобразной кривой – что было истинным решением. Не стояли ли за всем этим некие бессознательные биологические отклонения? За исключением ассоциаций между приведением в порядок яйца и рождением ребенка, нет ничего такого, чтобы обосновало эту гипотезу^[247].

Но, тем не менее, все эти годы блужданий в чащобе не были потрачены впустую. Другими словами, стерильные главы "Новой Астрономии", посвященные гипотезе яйца, представляют собой последующий и важный шаг к изобретению исчисления бесконечно малых. С другой стороны, мысли Кеплера сделались настолько насыщенными числовыми данными марсианской орбиты, что когда проявилась решающая опасность, разум ученого ответил незамедлительно, словно заряженная туча на искру.

А опасность эта, возможно, является самым невероятной случайностью во всей этой невероятной истории. Представилась она в виде числа, застрявшего в мыслях Кеплера. Числом этим было 0,00429.

Когда Кеплер наконец-то осознал то, что яйцо его "пошло с дымом" (Новая Астрономия, том IV, глава 55), и что Марс, который наш герой уже считал своим пленником, "безопасно закрепленным цепями к моим уравнениям, замурованным в моих таблицах", вновь вырвался на волю, Кеплер вновь решил начать все с самого начала.

Крайне тщательно он рассчитал ряд расстояний между Солнцем и Марсом в различных точках орбиты неуловимой планеты. Эти данные вновь показали то, что орбита представляла собой некий вид овала, выглядящей словно окружность, сплющенная с двух противоположных сторон, так что между окружностью и марсианской орбитой появлялись два узеньких серпа или "лунки". Величина серпа в самом широком его месте представляла собой 0,00429 от радиуса:

В этом самом месте, без какой-либо особенной причины, Кеплер заинтересовался величиной угла М – угла между Солнцем и центром орбиты, виденным с Марса. Этот угол назывался "оптическим уравнением". Понятное дело, он изменяется по мере перемещения Марса по орбите; максимальное его значение составляет 5 18'. А теперь, узнаем, что случилось дальше, словами самого Кеплера (Новая Астрономия, том IV, глава 56):

… Меня заинтересовало, почему и каким образом появился серп именно такой вот толщины (0.00429). В то время, как мысль эта кружила в моей голове, в то время, как я вновь и вновь понимал… что моя кажущаяся победа над Марсом была именно кажущейся, совершенно случайно, до меня дошло, что секанс (секанс угла М равен отношению MC:MS) угла 5 18' является мерой самого крупного оптического уравнения. Когда я понял, что секанс этот равняется 1.00429, я почувствовал, будто бы пробудился ото сна…

Это было истинным лунатическим представлением. В первый момент, появление на свет числа 0,00429 могло показаться Кеплеру чудом. Но тут же у него мелькнуло в голове, что это кажущееся чудо должно быть порождено фиксированным отношением между углом при точке М и расстоянием до S, соотношение, которое должно быть верным для любой точки орбиты; только лишь способ, благодаря которому он наткнулся на это соотношение, был и вправду случайным. "Пути, ведущие людей к знаниям, столь же дивные, как само знание".

Наконец-то, после долгих ожиданий, через шесть лет невероятных трудов, Кеплер держал в руках тайну орбиты Марса. Сейчас он был способен выразить то, как меняется расстояние от планеты до Солнца с ее положением в различных точках пути, с помощью простой формулы, с помощью математического Закона Природы. Но до него так и не дошло, что эта формула, описывающая орбиту, представляет собой формулу для эллипса^[248]. В настоящее время студент, обладающий даже малыми знаниями в аналитической геометрии, поймет это; но аналитическая геометрия появилась уже после Кеплера. Сам он открыл это волшебное уравнение эмпирически, вот только он никак не мог идентифицировать его как знак краткой записи эллипса, как и любой средний читатель данной книги; для самого Кеплера это уравнение было таким же бессмысленным. Кеплер достиг своей цели, но он не понял того, что цель уже достигнута.