Ударная волна послания Галилея незамедлительно добралась и до Англии. Брошюра была опубликована в марте 1610 года, "Игнациус" Донна был опубликован всего лишь десятью месяцами спустя, но Галилей (и Кеплер) в нем постоянно упоминаются:
Я напишу [заявляет Люцифер] римскому епископу [то есть, папе римскому],
Он обязан вызвать флорентийца Галилея к себе (…)
Но очень скоро сатирический подход переходит в метафизический с полным пониманием новой космической перспективы:
Человек сплел сеть, и сеть набросил
На всю Вселенную, и теперь владеет нею (…)
Милтон в 1610 году все еще был ребенком; он вырос вместе с новыми чудесами. Его осознание "широченной, безграничной Глубины", вскрытой посредством телескопа, отражает коец средневековой, обнесенной стенами Вселенной:
Перед [его] глазами открылся неожиданный вид
Секреты древней Глубины – черный,
Ничем не ограниченный океан -
Без краев и без измерений (…) (Потерянный Рай, книга II, I, 890)
6. Битва спутников
Вот каким было объективное воздействие на мир крупнейшим из открытий Галилея, сделанным им посредством "оптической трубы". Но чтобы понять реакцию небольшого, академического мирка в его собственной стране, нам следует принять во внимание и субъективное воздействие самой личности Галилео. Каноник Коппернигк всю свою жизнь был практически невидимкой; никто, встречавший невооруженного Кеплера во плоти, или знающий его по переписке, не мог серьезно не любить его. А вот Галилей обладал редким даром провоцировать неприязнь; это не было чувством привязанности, сменяемым яростью, которые вызывал Тихо Браге, но холодная, безжалостная ненависть, которую гениальность плюс надменность минус скромность создавали у людей посредственных.
Без этих личных особенностей, противоречия, последовавшие после публикации Siderius Nuncius, могут остаться не до конца понятными. Субъектом раздора была не значимость спутников Юпитера, но их существование – которое некоторые из наиболее знаменитых итальянских ученых просто-напросто отвергали. Основным академическим соперником Галилея был Маджини из Болоньи. Через месяц после публикации Звездного посланника, в два вечера, 24 и 25 апреля 1610 года, в одном из домов Болоньи были созваны памятные вечеринки, на которые Галилея пригласили продемонстрировать луны Юпитера в его подзорную трубу. Никто из многочисленных и знаменитых гостей не объявил себя убежденным в существовании этих спутников. Отцу Клавиусу, ведущему римскому математику, тоже не удалось их увидеть; Кремонини, преподаватель философии из Падуи, отказался даже глядеть в телескоп, точно так же поступил его коллега Либри. Этот последний, по случаю, вскоре после этого скончался, дав Галилею возможность увеличить число своих врагов по причине часто вспоминаемого саркастического замечания: "Либри не пожелал увидеть мои небесные безделушки, пока находился на Земле; возможно, он сделает это теперь, когда отправился в Небеса".
Конечно, эти люди отчасти могли быть ослеплены страстью и предубеждением, но они не были и столь глупыми, как может показаться. Телескоп Галилея был наилучшим из доступных, но он все еще был нескладным инструментом без фиксированной стойки и полем зрения настолько маленьким, что, как сказал кто-то: "чудо не в том, что он открыл луны Юпитера, а в том, что он нашел сам Юпитер". С трубой нужно было уметь обращаться, а таким умением никто не обладал. Иногда неподвижная звезда виделась удвоенной. Более того, Галилей сам не мог объяснить, как и почему эта штука работает, и Звездный Посланник этот вопрос стыдливо умалчивал. Есть смысл подозревать, что размытые точки, являющиеся напряженному, слезящемуся глазу, прижатому к линзам очкового размера, могли быть оптическими иллюзиями в атмосфере или вообще производиться самим инструментом. Так, на самом деле, было предположено в сенсационной брошюре, Опровержение Звездного Посланца (Peregrinatio contra Nuncium Syderium – Мантуя, 1610), опубликованной ассистентом Маджини, юным глупцом по имени Мартин Хорки. Все споры относительно оптических иллюзий, гало, отражений от светящихся облаков; относительно ненадежности свидетельских показаний, неизбежно заставляют вспомнить подобного рода споры, но ведущиеся тремя сотнями лет спустя: споры относительно "летающих тарелок". И здесь тоже, эмоции и предубеждения соединились с техническими сложностями против четких заключений. И в этом случае уважающие себя ученые не без причины отказываются глядеть на фотографические "доказательства" из опасения выставить себя в глупом свете. Подобного рода соображения могут прилагаться к отказу – в остальных случаях свободомыслящих – академических исследователей быть вовлеченными в неоднозначные явления оккультных сеансов. Луны Юпитера были не менее опасными для мировоззрения трезвых ученых 1610 года, чем, скажем, было экстрасенсорное восприятие в пятидесятых годах ХХ века.
И таким вот образом, в то время как поэты праздновали открытия Галилея, и те становились темой для разговоров во всем мире, ученые в его собственной стране были, за очень немногими исключениями, настроены враждебно и скептически. Первым и на какое-то время единственным голосом публично поданным в защиту Галилея, был голос Иоганна Кеплера.
7. Щитоносец
И голос этот был значимым, поскольку авторитет Кеплера в Европе был непререкаемым – и не потому, что он открыл два своих Закона, но потому что он занимал пост Имперского Математика, и потому что он был наследником Тихо Браге. Джон Донн, очень сильно уважавший Кеплера, так суммировал его репутацию: "этот тот, кто (как он сам заявляет о себе) обладает такой позицией, что после кончины Тихо Браге, ничто в небесах не может делаться без его ведома" ("Ignatius his Conclave").
Первые новости про открытия Галилея добрались до Кеплера, когда его вызвал Вакхер фон Вакенфельс; случилось это или 15 марта 1610 года или близко к этой дате. Пару последующих недель Кеплер провел в лихорадочном ожидании более определенных новостей. В самом начале апреля император получил копию Звездного Посланника, только что опубликованного в Венеции, и Кеплеру было милостиво разрешено "просмотреть книгу и быстро ознакомиться с ней". И, наконец, 8 апреля от Галилея он получил личную копию, сопровождаемую просьбой дать отзыв.
Галилей так никогда и не ответил на лихорадочные запросы изложить свое мнение о Мистерии; точно так же он обошел молчанием и Новую Астрономию. Не побеспокоился он и о том, чтобы лично попросить Кеплера изложить свое мнение о Звездном Посланнике в персональном письме. Просьба была передана Кеплеру устно, чрез посла Тосканы в Праге, Джулиано Медичи. Хотя Кеплер никак не мог удостовериться в обсуждаемых открытиях Галилея, поскольку у него самого телескопа не было, он поверил претензиям Галилео. Сделал это с энтузиазмом и без каких-либо колебаний, публично предложив, чтобы в битве служить оруженосцем или щитоносцем Галилея – это он, имперский Математикус в отношении совсем еще недавно никому известного итальянского ученого. И это был один из наиболее благородных поступков в мрачных анналах науки.
Курьер в Италию должен был отбыть 19 апреля; за имеющиеся в его распоряжении одиннадцать дней Кеплер написал свою брошюру, Беседа со Звездным Посланником, в форме открытого письма Галилею. На следующий месяц она была отпечатана в Праге, и очень скоро во Флоренции появился ее пиратский перевод на итальянский язык.
Это была именно та поддержка, в которой нуждался Галилей в это время. Авторитет Кеплера сыграл важную роль в том, что ход битвы переломился в пользу Галилея, что видно из переписки итальянского ученого. Он желал покинуть Падую и страстно желал быть назначенным придворным математиком Козимо ди Медичи, великого герцога тосканского, в честь которого он назвал спутники Юпитера "звездами Медичи". В его прошении на имя Винты, государственного секретаря герцога, упомянута и поддержка Кеплера: