Ваше превосходительство лично, и их Высочество посредством вас, должны знать, что я получил письмо – или, точнее, трактат на восьми страницах – от Имперского Математикуса, написанное в знак одобрения любой мелочи, содержащейся в моей книге, без какого-либо сомнения или противоречия. И можете поверить, что именно так ведущие ученые люди Италии говорили бы, если бы лично я находился в Германии или еще где-либо далеко.

Он писал, практически в тех же выражениях, и другим корреспондентам, в том числе и Маттео Карозио в Париж:

Мы были готовы к тому, что двадцать пять человек пожелают опровергнуть меня; но до настоящего времени видел лишь одно заявление Кеплера, Имперского Математика, в котором подтверждается все, что я написал, без опровержения хотя бы йоты из этого; и теперь это заявление перепечатано в Венеции, и вы вскоре увидите его.

Тем не менее, когда Галилей хвастался перед Великим Герцогом и другими корреспондентами письмом Кеплера, сам он даже не поблагодарил Кеплера, он даже не ответил ученому.

Если же отвлечься от стратегической цели в космологической битве, Беседа с Небесным Посланником особой научной ценности не имеет; она читается словно барочная арабеска; путаница занимательных каракулей вокруг жесткого стержня галилеевского трактата. Начинается Беседа обращением Кеплера с выражением надежды на то, что Галилей, чье мнение значит для него больше, чем чье-либо, откомментирует Новую Астрономию, следовательно, возобновит переписку, "отложенную в сторону двенадцать лет назад". С удовольствием автор сообщает, как он получил первые известия об открытии от Вакхера – и как он был обеспокоен тем, смогут ли быть вписаны луны Юпитера во Вселенную, выстроенную вокруг пяти пифагоровых тел. Но как только он смог ознакомиться со Звездным Посланником, он понял, что "(брошюра) предлагает крайне важное и чудесное зрелище для астрономов и философов, приглашающее всех приятелей истинной философии порассуждать над вещами величайшей важности (…) Кто может остаться безмолвным перед лицом подобного послания? Кто может не почувствовать себя переполненным любовью Божества, которое столь обильно заявляется здесь?". После этого идет предложение о поддержке "в битве против сварливых реакционеров, которые отвергают все неизвестное как такое, во что невозможно верить, и рассматривают все, что только отходит от утоптанных дорог Аристотеля, как святотатство (…) Возможно, меня следует посчитать беспечным, так как я принимаю ваши заявления в качестве правды, поскольку не имею возможности прибавить собственные наблюдения. Но как я могу не доверять столь надежному математику, одно искусство языка которого демонстрирует правоту его суждений? (…)".

Кеплер инстинктивно чувствовал звучание истины в Звездном Посланнике, и это решило для него все вопросы. Как бы он не расценивал предыдущее поведение Галилея, он чувствовал себя обязанным "броситься лично в битву" за Истину, за Коперника и за Пять Совершенных Тел. Дело в том, что, завершив прометеевские труды Новой Астрономии, он вновь сползал в мистические сумерки пифагорейской Вселенной, построенной вокруг кубов, тетраэдров, додекаэдров и так далее. Это они являются лейтмотивом его диалога со Звездным Посланником; ни эллиптические орбиты, ни Первый и даже ни Второй Закон, ни разу не упомянуты. Их открытие кажется Кеплеру всего лишь скучным обходным маневром в поисках собственной idée fixe.

Результатом стал хаотичный трактат, написанный торопливой рукой, перескакивающий от одной проблемы к другой: астрология, оптика, пятна на Луне, природа эфира, Коперник, обитаемость иных миров, межпланетные путешествия:

Наверняка, когда мы разработаем искусство полета, недостатка в людях-пионерах не будет. Кто бы мог подумать, что навигация через безбрежный океан является менее опасным и спокойным, чем плавание в узких, опасных заливах Адриатики или по Балтике или в Британских проливах? Позвольте нам создать суда и паруса, настроенные для небесного эфира. А перед тем мы приготовим для храбрых небесных путешественников карты небесных тел – я могу сделать это для Луны; ты, Галилео – для Юпитера.

Живя в атмосфере, пропитанной злобой, профессора Маджини, Хорки и даже Маэстлин, не могли верить собственным ушам, когда они слышали, как Кеплер воспевает хвалу Галилею, и они пытались открыть скрытое жало в трактате. Они позлорадствовали в отношении пассажа, в котором Кеплер показал, что принцип телескопа был описан двадцатью годами ранее одним из земляков Галилея, Джованни делла Порта^[271], и самим Кеплером в работе по оптике 1604 года. Но, поскольку Галилей не претендовал на изобретение телескопа, исторические экскурсии Кеплера не могли его заставить негодовать; более того, Кеплер акцентировал, что предположения делла Порты и его собственные были чисто теоретической натуры "и не могут уменьшить славы изобретателя, кем бы тот ни был. Ведь мне же известно какая долгая дорога идет от теоретической концепции до ее практического применения, от упоминания антиподов у Птолемея до открытия Колумбом Нового Света, и даже более: от двухлинзовых инструментов, применяемых в его стране, до инструмента, посредством которого ты, о Галилей, проник в небеса".

Вопреки всему сказанному в брошюре, германский посланник в Венеции, Георг Фуггер, писал, отмечая пикантность ситуации, будто бы Кеплер "сорвал маску с лица Галилея" (28 мая 1610 года), а Франциск Стеллути (член Академии Рысьеглазых) писал своему брату: "По словам Кеплера, Галилей объявляет себя изобретателем инструмента, но более тридцати лет тому делла Порта описал его в своей Натуральной Магии (…) Так что несчастный Галилей должен выглядеть глупо" (цитируется по книге И. Розена "Именование телескопа" – Нью-Йорк, 1947). Хорки тоже цитировал Кеплера в своей широко читаемой брошюре против Галилея, в то время как сам Кеплер тут же сообщил Хорки, что "поскольку требования честности сделались несовместимыми с моей дружбой с вами, этим самым я ее прерываю" (письмо к Хорки, 9 августа 1610 г.), и он предложил Галилею опубликовать внушение, но когда молодой ученый уступил, он его простил.

Подобного рода реакции показывают уровень нелюбви к Галилею в его родной Италии. Но с какой бы скрытую иронию ученые не приписывали Dissertatio Кеплера, неоспоримым оставался тот факт, что Императорский Математик открыто поддержал претензии Галилея. Это убедило некоторых из оппонентов Галилея, которые перед тем отказывались воспринимать его серьезно, и самим глянуть через сделавшиеся доступными усовершенствованные телескопы. Первым из новообращенных был ведущий римский астроном, иезуит, отец Клавиус. В результате, ученые-иезуиты из Рима не только подтвердили наблюдения Галилея, но и значительно их улучшили.

8. Расхождение орбит

Реакцией Галилея на те услуги, которые предоставил ему Кеплер, как мы уже видели, было полное молчание. Посол Тосканского герцогства при дворе императора Рудольфа тут же порекомендовал ему послать Кеплеру телескоп, тем самым давая возможность ему удостоверить, пускай и post factum, открытия Галилея, которые он воспринял на доверии. Галилей ничего подобного не сделал. Телескопы, производимые его мастерской, он дарил различным аристократическим покровителям.

Так прошло целых четыре месяца; была напечатана брошюра Хорки, разногласия достигли своего пика, и до сих пор ни один из реномированных астрономов публично не подтвердил, будто бы видел луны Юпитера. Приятели Кеплера начали отговаривать его от подтверждения того, чего сам он не видел; ситуация сложилась просто невыносимая^[272]. 9 августа он снова писал Галилею:

(…) Вы возбудили во мне громадное желание увидеть Ваш инструмент, так чтобы, наконец, я и сам мог насладиться, как Вы сами, зрелищем небес. Среди инструментов, находящихся здесь в нашем распоряжении, самые лучшие увеличивают всего в десять раз, остальные – едва ли раза в три (…)