Группа «агитаторов» точно так же, как это случилось у нас три дня назад, ведя словесную перепалку, перехватила пути движения пассажирских поездов, всепобеждающая «материальная сила» легла на рельсы, полностью остановив, движение, а потом без оглядки разбежалась во все стороны.

Поезд, тронувшись с места, набрал скорость, колеса мерно стучали по рельсам, а из вагонов лилась могучая песня на слова председателя Мао:

Каждый вагон был переполнен, на одно место приходилось более двух человек. Вагоны напоминали консервные банки, в которых люди, как сельди, плотно уложены и спрессованы. Ты, я, он — все стояли друг возле друга, и не просто стояли, плотно прижавшись один к другому, а слиплись в единую массу. Многие и вовсе не могли втиснуться в это скопище, стояли на сидячих местах полусогнувшись, прижавшись спинами к стенкам вагонов, ухватившись руками за стойки багажных полок, чтобы не упасть. А на багажных полках тоже сидели люди, втиснувшись в ничтожное пространство между полкой и потолком, не позволявшее им разогнуться. Они скрючили спины и пригнули головы и напоминали собой обезьян. Там, где должно было сидеть два человека, сидело четыре, на трехместной полке умещалось шесть человек. Да и не сидели они, а наполовину стояли полуприсев, образовав своего рода пирамиду и застыв в таком положении. Плотность заполнения вагона еще можно сравнить со снопом пшеницы или риса, связанным крестьянином во время уборки. Тела склонены, как минимум, на 70 градусов. Плечи и головы сжаты между собой. Люди, находившиеся на полках, вызывали большую жалость, чем те, кто находился в проходах. Те, по крайней мере, могли стоять ровно вертикально. Все окна вагонов были раскрыты настежь, но и это не помогало. Люди задыхались от запахов выдыхаемого воздуха и собственного пота.

И все-таки совсем неплохо: не истратив ни копейки, прокатиться в Пекин и встретиться с председателем Мао.

Я стоял в проходе, прижавшись спиной к спине другого человека, может мужчины, а может и женщины. Сколько часов ехал в таком положении, не знаю. Если бы я вздумал повернуться и взглянуть назад, то это было бы равнозначно совершению беспримерного подвига, я не мог повернуть голову ни влево, ни вправо. Думаю, что тот, кто стоял у меня за спиной, тоже не знал кто я — мужчина или женщина. Но спина у него была мягкая, и мне было чертовски удобно. Наверно, то был упитанный человек, не какой-нибудь там доходяга. Не важно мужчина он или женщина, главное — у меня удобная опора. Правда, на моей спине не было такого толстого мясного слоя, как у него, и мне было несколько неловко перед тем человеком. Положение для себя мы не выбирали, кого как втолкнули, тот так и стоял, застыв на месте. Будем считать, что та спина оказалась в невыгодном положении.

Лицом к лицу, грудью к моей груди оказалась девушка-хунвэйбинка. Раньше я ее никогда не видел, наверно, не из нашей школы. Был конец сентября, одеты все были легко. Ее спина упиралась в спину высокого человека. Ее полная и мягкая грудь так давила мою, что я просто задыхался. Кроме того, это вызывало смятение, смущало душу, вызывало сердечный трепет. Я чувствовал полный комфорт. К тому же, я не так давно прочитал тот порнографический «Молитвенный коврик», и в голове невольно возникали недобрые мысли, осуждаемые даосскими учеными.

Внешне она без сомнения была красива, да только мне стыдно было смотреть на нее. Такие красивые способны вызывать восхищение. Круглое, как яблоко, лицо, узкие глаза и изогнутые брови. Волос короткий, вровень с ушами, ничем не прикрытый белоснежный затылок, пунцовые щеки. Это, наверно, от жары, а может быть, от непривычки стоять, плотно прижавшись грудью к мужчине. А я, хотя и чувствовал себя очень комфортно, но в то же время и непривычно. Такую продолжительную близость к девчонке я переживал впервые в жизни. Кто-то сказал бы: наслаждался. Только с незнакомым человеком можно чувствовать себя настолько комфортно и в то же время — дискомфортно. Однако посторонний человек и придира не могли исключить возникновения в моем мозгу всевозможных недобрых мыслей. Поэтому и сам я покраснел как вареный рак. По росту мы с ней были почти одинаковы. Наши лица сблизились до предела. Если бы их еще чуть-чуть сдвинули, то они слились бы в одно. Могли ли мы в такой ситуации не смотреть навстречу друг другу, прямо глаза в глаза? Единственно, чего я тогда боялся, так это, как бы она не разглядела в них мои потайные мысли. «Если помыслы чисты, то нечего бояться». Ничего не поделаешь, в моем сердце не было «искренности», а что было в моих глазах, я и сам не знал. Для того, чтобы она не угадала мои недобрые потайные мысли, я отводил глаза в сторону в надежде скрыть их. Избегал смотреть ей прямо в глаза.

Когда на поворотах вагон клонился в сторону, спина, на которую я опирался давила на меня и мое лицо прилипало к ее лицу. В таком склеенном положении мы оставались несколько минут, она хотела увернуться, да некуда. Я тоже хотел не прилипать к ней, но ничего не мог поделать. Когда поезд делал поворот в обратную сторону, все в вагоне клонились в противоположном направлении и мое лицо начинало удаляться от нее. Ну а ее лицо, наоборот, — клониться в мою сторону. Эти прикосновения к ней для меня не были безразличны. Владыка небо и Владычица земля, то было действие инерции, но оно пришлось мне по сердцу, только не попрекай меня за это. Что касается ее, то она и смущалась, и не выражала неудовольствия. Как говорится, «грела руки на чужой беде», пользуясь сложившимися обстоятельствами, она прижималась к лицу мальчика, а я сомневался, что могу прийтись ей по душе. Я в свои 17 лет думал, что мой мальчишеский внешний вид не может заинтересовать девочек.

Наконец раскачивание поезда прекратилось. Она запрокинула голову назад и своими узкими глазами уставилась на меня, смущенно улыбнувшись, сказала:

— Так прижала тебя, извини, пожалуйста.

Я тоже ответил ей улыбкой и сразу посерьезнел — на воре шапка горела:

— Ничего, ничего, только что... но я не умышленно! Мои слова рассмешили ее:

— Разве я сказала, что ты умышленно, ты почему оправдываешься?

Я смущенно сказал:

— Да нет, не оправдываюсь, а поясняю.

— Есть ли в этом необходимость при такой тесноте? — спросила она искренне. Я тем не менее в этой искренности уловил некоторое притворство. Я тоже, делая вид, что совершенно искренен, ответил:

— Если ты говоришь, что нет необходимости, тогда будем считать, что так и должно быть.

Когда мы разговаривали, наши груди плотно прижимались одна к другой, а головы, насколько это было возможно, мы откинули назад. Шея от этого очень уставала. Что касается груди, то тут нельзя было ничего изменить. А вот отклонить голову назад как можно дальше — это был единственный способ выразить взаимное уважение. Ну найти место головам еще куда ни шло, а самым трудным оказалось разместить наши руки. Они были стиснуты между нашими и чужими туловищами так, что нельзя было ими пошевелить. Стоило чуть двинуть рукой и ты натыкался на другую, хозяин мог подумать все, что угодно.

Неожиданно с багажной полки свалилось несколько «обезьян».

— Ой, сломал шею! — пронзительно вскричал кто-то. В вагоне переполох.

— Ты все время держишь голову, откинувши назад, не устал? — спросила она.

— Устал, — ответил я.

— Я тоже, — призналась она, больше не в силах держать ее в таком положении. Качнула ею сначала влево, потом вправо.

Моя шея тоже до того онемела, что я вынужден был возвратить ее в нормальное положение и по ее примеру покачать влево и вправо, чтобы расслабить мышцы.