— Хорошо? — спросила она потихоньку. Горячие маленькие руки обхватили мою поясницу.

— Можно, можно, — сказал я, смеясь.

Мне тоже очень хотелось обвить ее талию своими руками. Они от плечей до локтей были так плотно сжаты, что уже затекли. Но я не осмелился на это. Как будто существовал нерушимый священный обет, который сдерживал меня. Казалось, если я нарушу его, то случится беда.

— У тебя нет рук? — спросила она с насмешкой.

Я, не долго думая, услышав слова поощрения, правда, чуть поколебавшись, обхватил ее талию своими руками.

Теперь наши лица снова сблизились, груди соединились, каждый обнял другого как близкие влюбленные.

Ее талия такая хрупкая! Такая мягкая!

— Вот так намного лучше.

— Да, намного лучше.

Ее облик был такой целомудренный, такой непосредственный и добрый, что я проклинал себя за то, что позволил себе подумать о ней недоброе.

Потом она разговорилась, рассказала о себе. Оказалось, что она ученица средней женской школы г. Харбина, ее отец и мать — военные. Единственная в семье дочь, она от рождения была любимой, изнеженной.

— Я тайно убежала из дома, оставила только записку, в которой сообщила папе и маме, что уехала в Пекин. Я с малых лет жила и выросла в Пекине у бабушки, дедушка и бабушка горячо любят меня! Когда я неожиданно явлюсь к ним, они будут рады до смерти!..

Она как будто снова почувствовала себя маленькой девочкой, как будто сделала меня своим старшим братом, как будто знакомство между нами началось не сейчас, а уже давно. Она не стесняясь положила голову мне на плечо, приставив губы к моему уху, без умолку говорила и говорила.

— Когда мы приедем в Пекин, ты вместе со мной тоже будешь жить у моей бабушки, ладно? Я скажу дедушке и бабушке, что ты мой соученик, они непременно тепло примут тебя! Пекин я знаю отлично, побывала во всех его уголках! Я свожу тебя на экскурсию в Военный музей, побываем в Историческом музее, сходим в Бадалин, Сяншань...

Она была прекрасна!

В душе я благодарил тех людей, которые во время посадки в вагон невольно свели нас вместе.

Поездка по железной дороге во время великого шествия оставила у меня тяжелое впечатление: кроме тесноты, была еще и жажда. От начала до конца пути я ни разу не видел в вагоне проводника. Никто не позаботился о том, чтобы обеспечить водой хунвэйбинов, отправлявшихся в столицу на прием-смотр «Бунт — дело правое», проводившийся председателем Мао. Не было никакой возможности добыть воду. Даже в сливном бачке туалета не было ни капли воды. Туалеты всех вагонов не работали, а находчивые люди, запершись в них изнутри, создали себе персональные кабинеты. Когда прибывали на станции, никто не объявлял их названия. На всем пути, как на малых, так и на больших станциях не продавали ничего съестного. Как будто хунвэйбины — это хунхузы, грабители. Не продавали даже эскимо на палочке. Казалось, они все сговорились уморить жаждой эту партию хунвэйбинов председателя Мао. На некоторых станциях были водопроводные краны, но из вагонов выскакивали, чтобы утолить жажду, лишь те хунвэйбины, которые находились вблизи от дверей. Столпившиеся у таких кранов люди наперебой подставляли рот под кран, хватали несколько глотков воды и торопливо убегали назад. Те, кто находился вдали от выхода, тоже хотели бы сойти, да не решались. Потому что сойти то сойдешь, а вот удастся ли подняться в вагон снова, было крайне сомнительно.

Я и она, прилипнув друг к другу, стояли в проходе вагона, не помышляли разъединяться. Только через окно смотрели на тех, кто выпрыгивал из вагона. Они, как куры, выращенные в инкубаторе, полуприседали, разминали шеи, проталкивались к открытому водопроводному крану, прикладывались к нему ртом и с шумом втягивали воздух, облизывая его губами.

Глубокой ночью мы приехали на станцию Чанчунь. Несколько сот человек, одетых в военную форму без знаков различия, с повязками хунвэйбинов шириной в половину чи на рукавах, четкой шеренгой выстроились на перроне вокзала. В руках — большие дубинки, на головах — ивовые каски, вид воинственный. Кроме того, на перроне стояла громкоговорящая радиовещательная машина. Через мегафон внушительный металлический мужской голос вещал: «Мы — бойцы Чанчуньской коммуны! Со вчерашнего дня мы взяли под свой контроль железнодорожную станцию. Сейчас вы должны прояснить ситуацию, объяснить, кто вы такие: «небесные» или «земные».

Было очевидно, что если мы, едущие в поезде люди, ошибемся с ответом, то нечего и думать, чтобы наш поезд пропустили через станцию Чанчунь.

Однако в поезде, похоже, ни один человек не знал, кто такие «небесные» и кто такие «земные». Или это две ветви одной партии, или противостоящие друг другу партии, и на чьей стороне стоит Чанчуньская коммуна: на стороне «небесных» или на стороне «земных»? Слава Чанчуньской коммуны нам была известна давно. Они использовали единственную в провинции Цзилинь пожарную машину с лестницей, но не для тушения пожаров, а для захвата многоэтажного здания Высшей школы. Сцена борьбы, изображенная в уведомлениях, была потрясающей. Говоря нынешним языком, потрясений и волнений было по горло. А в итоге обе стороны понесли урон, ни одна из них не добилась успеха, зато дорогостоящая пожарная машина сгорела, так же как и сгорело четырехэтажное здание Высшей школы...

Но с какого же дня и с какого часа они разделились на «небесных» и «земных»? Харбин и Чанчунь самые близкие друг к другу города, и когда великая культурная революция, вступила в этап «вооруженной борьбы», то было известно, что события стали развиваться бурно и стремительно, на городской стене едва успевали сменять имена «верховных правителей». Они мелькали, как в калейдоскопе. Сегодня «главнокомандующий» Чжан разбивает «главнокомандующего» Ли, завтра Ли побивает Чжана, послезавтра «главнокомандующий Чжан и Ли, объединившись, уже бьют «главнокомандующего» Чжао, доходило до того, что персонажи, заклейменные, как хамелеоны, иногда не успевали перекрашиваться, не успевали покинуть реакционный лагерь и переметнуться в прогрессивный, не успевали обратить оружие против своих и перейти на сторону врага.

Ни в одном вагоне не было человека, способного ответить на поставленный вопрос.

Радиовещательная машина в виде сидящего льва была похожа на сфинкса. В ночной темноте свет фар машины, как огромные глаза, пронизывал поезд, ожидая нашего ошибочного ответа, чтобы потом ринуться на него и разнести в клочья. Но особый страх нагоняли на нас те несколько сот «рыцарей», стоявших с дубинками в руках и хмуро посматривающих на нас из-под ивовых касок. Это было отборное и хорошо вооруженное войско, мы же представляли собой безоружное и неорганизованное сборище. Кроме того, мы были оторваны от родной земли, находились в пределах их территории. В случае штурма они могли быстро получить большое подкрепление, и если нас не истребят, то это будет чудо!

В нашем вагоне стояла мертвая тишина, люди в тревоге плотнее прижались друг к другу. Думаю, что и в других вагонах тоже не могли не чувствовать себя в смертельной опасности.

Даже паровоз, казалось, испугавшись, перестал пускать пары.

«Сфинкс» нетерпеливо в повышенном тоне сделал предупреждение:

— Вы должны дать ясный ответ, кого вы поддерживаете: «небесных» или «земных»? Даем вам три минуты на размышление! Если через три минуты вы не ответите, мы вытолкаем поезд со станции Чанчунь!

Она сказала мне:

— Возьми на себя инициативу, ответь им!

— А что отвечать? Я ведь тоже не знаю, на чьей стороне Чанчуньская коммуна, то ли они «небесные», то ли «земные», — ответил я, думая про себя, что пусть лучше возглавит это дело кто-нибудь другой.

— А ты не отвечай напрямую, ты прокричи, что мы решительно поддерживаем революционных бойцов Чанчуньской коммуны! — сказала она.

— Ты что, не поняла? Они требуют, чтобы мы ответили четко. Ты что, не понимаешь смысла слова «четко»? — упирался я.

А она твердила свое:

— Ты честно скажи, что боишься ввязываться в это дело!