— Выпьем, Оська.

— Выпьем, Мунька. Такие-то дела.

— А помнишь, Оська, как ты бедовал в Одессе? Уй!

Писал черносотенные статейки у Озмидова, православие принял. А теперь…

— А теперь… выпьем, Мунька.

— Выпьем. Да, семьдесят лет ровно шел процесс. Сколько крови! Мадзини, Бакунин, Гарибальди, Герцен — все на нас работали. Теперь каюк. Русская интеллигенция все сгноила. Дворянство — тю! — нет его, а мужичье, как бараны, побей Бог!

— Только боюсь я, Мунька, что с православной верой потруднее будет справиться, чем с царем.

— Дудочки! Церковь без царя нуль. Она им одним держалась. Культ вымрет через несколько лет.

— Скоро.

— Из такого народа! Да их, скотов, заставить можно опять Перуну лбом стукать. Через каких-нибудь двадцать пять лет русскую молодежь родная мать не узнает. Нет, Святая Русь осталась теперь только в учебниках, да и то у Иловайского.

— Значит, Мунька, мы с Розенталем отправляемся в Святогор на могилу Пушкина. Череп я привезу сюда.

— Час добрый. Гениально ты это придумал, Оська. Коллекция черепов. Кого ты еще подберешь себе?

— Представь, выходит не очень много. Ну, Лермонтов, Достоевский. Можно Алексея Толстого. Льва, конечно.

— Царей достань.

— Обязательно. В Америке их с руками оторвут.

— А Тургенев?

— Не стоит выделки. Все эти сморчки Тургеневы, Некрасовы, Салтыковы интересны только для интеллигентской слякоти.

— Слушай, Оська, с вами поедет Брагин, так что за ним посматривай.

— Пустяки. Розенталь его вытрезвил теперь. У него просто белая горячка начиналась. Ну, еще по одной! За новую Россию!

— Ура!

Комиссия по охране могил великих русских людей прибыла в Святогорский монастырь рано утром. Шоколад распорядился пригласить настоятеля.

— Здравствуйте, почтенный отец. Мы к вам по делу. Вот мой мандат. Нам необходимо удостовериться, как выглядят останки поэта Пушкина.

— Господи, помилуй! Да кто же их тронет. Нечего и тревожить покойника.

— Те, те, те, почтенный отец. Это уж наше дело. А вы дадите нам пока двух ваших братьев и три лопаты, только скорохухенько.

Суровый обрыв дожидался новых гостей. Они прошлись вокруг белого подновленного памятника, посмотрели на далекие луга. Бабочки вились под могильными крестами.

— И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть, и равнодушная природа красою вечною сиять… В четырех строках весь смысл человеческой жизни взят за квадратные скобки. Однако, приступим.

Брагин и двое монастырских служек взрыли могилу снизу. Заложенный досками склеп замазан глиной. Показался гроб.

— А, наконец-то! Пожалуйте сюда, Александр Сергеич, и дайте на вас посмотреть. Ставьте его здесь. Вот так.

Ветхая крышка легко снялась. В гробу трухлявый скелет; обрывками кисеи кой-где прикрыты желтые кости. На ногах истлевшие башмаки.

— Черт возьми, это не Пушкин.

Розенталь посмотрел.

— Скелет определенно женской структуры.

— Ну да. Это его мать. Товарищи, кладите мадам Пушкину обратно и отдыхайте пока. Честные братья, рюмочку финь-шампань.

— Бог спасет, нам нельзя.

— Вольному воля, пьяному рай, сказал Пушкин. А что много у вас молебщиков?

— Теперь не очень.

— Не очень? Ну, товарищи, продолжим. Алло!

Заступы снова зашуршали. Второй гроб показался из-под земли.

— Одну минуточку. Ну, это его гроб, несомненно. Дубовый, настоящий камер-юнкерский.

Крышка поддалась с трудом. Все увидели высохшего покойника; на желтом черепе два ряда белых зубов. Монахи перекрестились.

— Товарищ Брагин, проводите честных братьев и возвращайтесь сюда. Розенталь, озираясь, карманной пилой быстро снял голову Пушкина, Шоколад осторожно уложил ее в пустой ящик. Подошедший Брагин стал заделывать могилу.

— Товарищ Брагин, вы читали Пушкина?

— Никак нет, товарищ Шоколад.

— А слыхали про него?

— Слыхать-то слыхал.

— И что же вы слыхали?

— Да быдто левой ногой писал.

— Что? Хо, хо, хо! Левой ногой? Ну, до этого футуристы не додумались. Браво, товарищ!

Комиссия выехала в Ахматовку. Шоколад на прощание поднес настоятелю томик «Гаврилиады».

— Этой поэмой оригинально разрешается важнейшая религиозная проблема. Рекомендую вам, почтенный отец, прочитать ее. Вы увидите, как сразу расширится ваш духовный кругозор.

Шоколад сам правил автомобилем. В куртке и гетрах, напевая, поворачивал машину, задерживал ход, трубил. Одной ногой он упирался в ящик с черепом.

Пролетела Ахматовка, барский дом, колодезь, колокольня, Брагин покосился на свою закопченную избу.

В обители путников встретили пятеро красноармейцев.

— Отлично, товарищи. Всех сюда!

Игумена в монастыре не оказалось. Отец-эконом сообщил, что настоятель уехал в город.

— Черт побери, удрал. А где у вас старец Глеб?

Монахи переглянулись.

— У нас нет такого старца.

— Нет? Что вы мне голову морочите? Он есть. Эй, вы, эконом, как вас там, отвечайте, где старец Глеб?

— Отец Глеб, наш настоятель, иеромонах. Он в городе. А старец у нас прозывается Серафим.

— Какое иезуитство! Разве монах и старец не тоже самое, а? И где же этот ваш Серафим Саровский?

— Старца Серафима тревожить не полагается. Он в затворе.

— Час от часу не легче. В каком затворе?

— В келии у себя. Пять лет мы его не видим. Вкушает только воду да просфору.

— Вот факир! Любопытно посмотреть. Товарищи, доставьте сюда святого Серафима.

Монахи столпились, глядя в землю. Через полчаса двое солдат привели высокого бородатого схимника.

— Отвечайте, как вас зовут.

— Раб Божий Серафим.

— Может быть, вы забыли ваше имя, так я напомню. Вы Глеб, не так ли?

— Отец Глеб у нас игуменом.

— Значит Цацкина ошиблась. Ну все равно. Ваш Глеб от нас не уйдет. Товарищи, приготовьте яму. Сейчас мы осмотрим труп. Ройте подальше за оградой.

— Непременно за оградой, — сказал старец. — Падаль нельзя зарывать в обители.

— Хо, хо! Это вы своего угодника зовете падалью?

— Не угодника, а тебя.

— Кто же меня зароет?

— А вот они.

— И когда?

— Завтра, об эту пору.

— Ну, я этих фокусов не боюсь. Товарищи, отведите старого попугая в его клетку. И все приходите в церковь.

Отец-эконом пытался объяснить Шоколаду различие между канонизированным святым и местночтимым усопшим, между мощами прославленного угодника и останками, находящимися под спудом. Шоколад хохотал.

— Мы сами прославим вашего угодника. А как зовут?

— Борис, в мире Георгий. Из роду бояр Ахматовых. Основал нашу обитель при царе Феодоре и преставился при нем.

Солдаты разобрали пол справа между алтарем и клиросом. Показалась каменная плита.

— Черт! Придется повозиться. Живее, товарищи!

Надписи на плите никто не умел прочесть. Чтобы поднять ее, пришлось орудовать ломом. Разбитая гробница открыла полуистлевшие кости.

— Вот вам, товарищи, поповские фигли-мигли! Вот чем морочили ваших отцов и дедов! Видите теперь?

— Видим, так точно.

— Убедились?

— Убедились, товарищ Шоколад. Знамо, обман.

— Товарищ Брагин, третьего дня мы вскрывали обыкновенный гроб. Какой покойник лучше сохранился, тот или этот?

— Стало быть, тот.

— Ну вот. Моя миссия закончена. Однако кто это из вас, товарищи, душится такими тонкими духами?

Все нюхали воздух.

— Быдто из гроба тянет, — заметил Брагин.

Жорж выступил вперед.

— Не смущайтесь, товарищи. Это монашеская хитрость. Они надушили кости. Закройте их крышкой до утра. Товарищ Брагин, вы здесь останетесь на ночь, а у дверей мы поставим караул. Покойной ночи.

Брагин один прошелся по церкви. Здесь стаивал он когда-то с отцом и матерью, сюда же мать водила его причащаться. Вспомнил он и ахматовскую церковь, покойного барина, батюшку отца Ивана.

Брагин дремлет. Ему чудится благоухание. Все нежнее, все сладостнее оно. В гробнице желтеют кости. И видит Брагин: они обрастают плотью, облекаются в одежду. Из гроба встает благоухающий старец. Глаза голубые, чище неба. И слышится ласковый, тихий голос: