— Что, веришь теперь, что я жив?

Шоколад, Жорж и все солдаты, шумно толкаясь, бросились в церковь. Лежа ничком на гробнице, Брагин ревел:

— Братцы, сюды! Православные, помогите! Господи!

В суете никто не мог ничего понять. Первый опомнился Шоколад.

— Тише! Что случилось? Чего вы кричите?

Брагин притих.

— Ну?

Брагин поднялся. Он постоял, подумал и вдруг развернулся что было сил. Шоколад отлетел, прокатился по полу вверх ногами и замер. Жорж заглянул в его лицо, пожал плечами.

— Уже. Товарищи, арестуйте убийцу.

Красноармейцы не двинулись. Брагин шагнул вперед. Розенталь отскочил и столкнулся с чернобородым монахом.

— Вы за мной приехали? Я игумен.

Жорж ободрился. Связанного Брагина посадили в автомобиль; рядом уселся солдат с винтовкой. Другой на переднем месте держал за руку отца Глеба. Жорж правил машиной, оглядываясь на спокойного игумена.

— Не может быть.

Шоколада зарыли за оградой. Под голову ему положен был череп Пушкина.

Лина бледнела и таяла с каждым днем. Последнее время ей было настолько плохо, что Жорж и Роза отказались от заседания в чрезвычайной комиссии. Соломон поморщился.

— Ну хорошо. Я их один допрошу. Это же все равно.

Усевшись за стол, он вытащил список.

— Все старые знакомые. Секретарь консистории Антонычев и жена его Клавдия Ивановна — за спекуляцию. Гм. Ну это понятно. Начальник охранного отделения полковник Белинский. Ага. Товарищи, введите обвиняемого номер третий.

Белинский, исхудавший и поседелый, в оборванном кителе без погон, звеня единственной уцелевшей шпорой, хмуро взглянул на Исакера.

— Бывший полковник Белинский! Что вы можете сказать в ваше оправдание?

— Я не знаю, в чем моя вина.

— В том, что вы жандарм. Этого слишком-таки достаточно.

— Я ничего особенного не сделал. Даже не понимаю. Служил из-за куска хлеба. Николая ненавижу, как все порядочные люди. Принципиально примыкаю к большевикам. Пощадите, товарищ председатель. Обещаю служить честно народному правительству.

— Ну знаете, что, господин полковник! Нам таких слуг не надо. Сегодня вы за Николая, завтра за нас, а там еще себе за кого-нибудь. И разве не так?

Белинский вдруг оживился.

— Тилли? Да неужели это вы?

— И какой там Тилли? Что вы, уже с ума свихнулись? Товарищи, уведите его. Номер четвертый.

Понурый Белинский вышел. В дверях его чуть не сшибла дородная дама в красном костюме.

— Вы не смеете держать меня под арестом! Что за свинство!

— Потише, госпожа Зарницына. Не волнуйтесь себе. Здесь не охранное отделение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Сейчас узнаете. Семь лет назад вы состояли агентом в Москве при жандармском управлении.

— Ложь!

— Нет. Вас знали под кличкой Жар-Птица. Нам все известно от провокатора Тилли, который вчера расстрелян. Что вы, в обморок падать желаете: падайте, падайте.

Исакер велел унести бесчувственную Зарницыну. Ввели Зеленецкого. Весь бледный, он озирался.

— Ну, с вами, господин Зеленецкий, я много не буду говорить. Вас выдала Сандвич, ваша сотрудница по охранке.

Зеленецкий громко зарыдал. Упав на колени, он целовал сапоги Исакера.

— Я больше не буду!

Его увели. Соломон приказал дать чаю.

— Здравствуйте, дорогой товарищ Брагин. Садитесь себе. Как ваше здоровье?

— Покорно благодарим.

— Чаю желаете?

— Не охота.

— Что у вас там такое вышло, товарищ? Расскажите. Я же человек свой.

Брагин сморкнулся в руку и вынул платок.

— Да-к, что ж? Виноват я, стало быть. Убил этого самого Шоколада, точно.

— Ну, одного Шоколада убили, найдем другого. Фа! А где вы его убили?

— Стало быть, в церкви.

— И как вы туда попали?

— Мощи открывать. Товарищ Шоколад нам говорил, что быдто брешут попье, что нету мощей. Открыли гроб, а оттуда дух такой сладкий, сладкий, медовый. Нас тут сумнение взяло. Посадили меня в церкву на ночь, мощи караулить, ан старец-то мне и явись. Я, говорит, живой. Тут я и упал без памяти.

— Ну, ну?

— Ну, стало быть, вышло, что не попы брехали, а Шоколад. Уверовал я, да с сердцов и дерябнул его, значит, так, что у него инда мозги красные из носу помчались.

— И много вы выпили в этот день?

— Ни синь пороху. Третью неделю не пью. А теперича старцу Борису зарок дал. Шабаш.

— Хорошо, товарищ. Ну и что же вы думаете делать?

— Что делать? Каяться надо, грех замаливать. Ведь я царя убил. Опять же у причастия не бываю.

— Ну да, товарищ, отлично. Завтра мы вас освободим. До свидания.

Вошел отец Глеб. Соломон побледнел и долго его рассматривал.

— И кто вы такой?

— Настоятель Борисоглебской обители иеромонах Глеб.

— Как ваше прежнее имя?

— Георгий Николаевич Ахматов.

Исакер закрыл глаза.

— И потрудитесь перечислить точные факты из вашей прежней жизни.

— Я родился в селе Ахматовке, недалеко отсюда. Отец мой был в Малоконске губернатором. Мы здешние дворяне. Я кончил гимназию и кавалерийское училище, служил в драгунах.

— А потом?

— Потом состоял младшим адъютантом при московском жандармском управлении.

— И как вы относитесь к советской власти?

— Я признаю ее. Несть власти аще не от Бога.

— Но вы сочувствуете ей?

— Да. Я считаю ее заслуженным наказанием всем нам за измену Помазаннику Христову.

— И какой ваш взгляд на революцию?

— Революции в России нет, не было и не будет.

— Так кто же делает теперь все это?

— Вы знаете, кто.

— Товарищи, уведите отца Глеба.

Ночью в типографии «Малоконской Коммуны» набрано было определение чрезвычайной комиссии.

Соломон вернулся домой сердитый. Он прошел к Розе, ее не было. Заглянул на половину Розенталей.

— Как здоровье Алины Павловны?

Из кабинета выскочил Жорж.

— Представь, Соломон, они обе с утра исчезли.

— Жорж, скажи мне всю правду: ты ничего не знаешь?

— То есть?

— Как он остался жив? И кто его вытащил из гроба? Ну да, он был под гипнозом, но кто об этом мог знать?

Исакер всегда ложился одетый в куртке и с револьвером. Чутко дремал он, закинув хищную голову. Под утро раздались шаги.

— Это ты, Жорж?

— Соломон, вставай! Какая история! Ахматов и Брагин убежали.

— Что ты говоришь? А Роза с Линой пришли?

— Нет.

— Ну так они убежали все вместе. Поздравляю. Будем завтракать.

Соломон казался спокойным. Он отдал по телефону приказ о розыске беглецов, развернул газету, но внутренне весь клокотал, как кипевший перед ним на столе кофейник.

Звонок. В столовую медленно вошла Роза.

— С добрым утром, мадам Исакер. Как поживаете? Не угодно ли вам за компанию чашечку кофейку?

— Я налью себе.

— Роза, а где Лина?

Роза окинула мужа и брата долгим тяжелым взглядом.

— Слушайте, что я вам скажу. Это я тогда разрыла могилу и спасла Ахматова.

— Почему же ты это сделала?

— Потому, что я его любила. Всю жизнь любила и теперь люблю. Его одного.

— А меня?

— Тебя ненавижу. Знай. Слушайте еще. Нынче ночью я его освободила и отдала ему Лину.

— Роза!

— Молчи, Жорж. Ты знаешь, как Лина тебе досталась. Мы украли ее и должны вернуть.