В распространении лысенковских нововведений Дмитриев в конце 40-х — начале 50-х годов играл решающую роль. Его должность была исключительно важной. По рангу своему она превосходила ранг министра, так как начальник отдела Госплана СССР курировал сразу несколько министерств и они зависели от него, а не наоборот. Было известно, что даже в тех случаях, когда против каких-либо деталей планов Лысенко робко возражали другие руководители сельского хозяйства, Дмитриев неизменно приходил к нему на выручку. Поэтому сам Лысенко без помощи Дмитриева и подобных ему мало что мог бы сделать, а значит, ответственность за все промахи в сельском хозяйстве ложилась на них в еще большей мере, чем на Лысенко — президента ВАСХНИЛ (данный пост по «табелю о рангах» приравнивался лишь к заместителю министра).

Дмитриев был связан с лысенковским кланом много лет. На Августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года он выступил с речью, в которой под аплодисменты вновь назначенных академиков клеймил и генетиков (в особенности И. А. Рапопорта), и эволюционистов (И. И. Шмальгаузена), и почвоведов (А. А. Роде и В. А. Ковду), и лесоводов (противников гнездового способа посадки леса), и картофелеводов (возражавших против летних посадок по методу Лысенко), и противников травопольной системы земледелия Вильямса, и тех, кто возражал против подзимних посевов зерновых по стерне в Сибири, и даже тех, кто не понимал «преимуществ» ветвистой пшеницы по сравнению с обычными пшеницами и замены озимых пшениц яровыми на Украине и яровых озимыми в Сибири, где, впрочем, последние дружно вымерзали¹¹⁶.

Дмитриев призывал к тому, чтобы Академия сельхознаук обратилась к «Академии наук СССР с просьбой посмотреть на свои институты, освежить явно затхлую и реакционную атмосферу, которая образовалась в некоторых институтах Академии наук»¹¹⁷, что и было претворено в жизнь и, как известно, закончилось массовым террором в биологии.

В годы, когда в СССР повсеместно ощущались последствия страшного голода военных лет и послевоенных неурожаев. Дмитриев, знавший лучше, чем кто-либо, положение дел с продовольствием, говорил с трибуны Августовской сессии ВАСХНИЛ:

Свою собственную особую ответственность большевик и крупный советский начальник Дмитриев реализовал вполне оригинально: через год после Августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года он был принят (по совместительству, то есть не отрываясь от важного начальственного кресла в Госплане СССР) в докторантуру лысенковского Института генетики АН СССР. Докторантам по положению создавались условия для планомерного и быстрого выполнения исследований, необходимых для написания диссертации на степень доктора наук и защиты этой диссертации. Нелепость зачисления экономиста по образованию и кандидата наук, защитившегося по экономике, в докторантуру для получения степени доктора биологических наук понятна и неспециалисту. Но делалось это неспроста. Судя по рассказам нескольких руководителей ВАСХНИЛ, которые я слышал в 70-е годы, когда работал в Президиуме ВАСХНИЛ ученым секретарем Научного Совета по молекулярной биологии и генетике, Лысенко старательно выдвигал экономиста по образованию Дмитриева по «научной» части, нисколько не тяготясь тем, что в биологии Дмитриев — совершенный профан[15].

Рассказ о том, как Лысенко попытался приспособить Дмитриева к решению собственных задач важен по ряду соображений. Два обстоятельства выдвигают фигуру Дмитриева на передний план и заставляют изучить его деятельность внимательно. Во-первых, случай Дмитриева важен тем, что он позволяет выполнить редчайшую операцию: познакомиться на документальном материале с процессом внедрения в высшие эшелоны научной олигархии человека из «коридоров власти». Во-вторых, работа, выполнявшаяся для Дмитриева[16], касалась сердцевины лично лысенковских построений — возникновения сорняков в «недрах культурных видов». Отнюдь не случайно Лысенко давал задания своим сотрудникам, чтобы они быстрее делали за Дмитриева эксперименты, необходимые для написания диссертации, писали за него статьи, а затем саму диссертацию. Закономерно, что Трофим Денисович сам стал официальным научным руководителем работы Дмитриева, то есть собственноручно стремился вывести его на первые роли.

Мы часто встречаемся с упоминанием о том, что тот или иной высший чиновник отягощен не только титулом из табели о рангах, но и еще научными степенями и званиями. О реальном вкладе в науку «коридорщиков» никогда и речи не идет, а вот регалии часто присутствуют. Как удается их раздобыть? Какова механика обретения высоких титулов номенклатурными чинами, получающими степени кандидатов и докторов с такой же легкостью, с какой «Милый друг» Мопассана заработал (заслужил?) орден Почетного Легиона? Ведь заслужил же!

Характерологическая сущность истории Дмитриева тем и ценна, что на примере этого высшего клерка можно познакомиться с тем, как система номенклатуры удерживает попавших в нее людей разными способами, в том числе и с помощью «остепенения». История Дмитриева помогает также познакомиться с реальным уровнем компетенции «высших клерков» и понять, почему исходящие от них распоряжения, многочисленные инструкции, имеющие силу закона, столь часто непродуманны, безлики и инертны, несмотря на все потуги их авторов выглядеть реформаторами и радетелями о благе народном.

Вся история с зачислением госплановского начальника в докторантуру была чистым надувательством, так как сам докторант для выполнения исследований по докторской диссертации палец о палец не ударил. Осенью 1950 года для Дмитриевской диссертации руками сотрудников Горок Ленинских был заложен опыт по доказательству реальности перерождения видов. Весь опытный участок занимал 700 квадратных метров, и для того, чтобы поставить растения в неудобные для роста условия (Лысенко считал, что в этом случае один вид будет принужден переходить в другой вид), участок разместили в «нижней части склона, прилегающего к перелеску, где грунтовые воды выступают на поверхность почвы»¹¹⁹. Через два года после закладки первого опыта Дмитриеву уже заканчивали писать диссертацию, готовили таблицы, печатали текст.

В 1952–1953 годах от его имени были опубликованы статьи о порождении рожью растений другого ботанического вида — костра ржаного¹²⁰. В подписанных им единолично статьях говорилось и о якобы имевшем место порождении овсюга овсом, возможно, и пшеницей, полбой и рожью, а также плоскосеменной вики — чечевицей¹²¹. В целом Дмитриев пытался подвести базу под будто бы неспровоцированное лысенкоистами засорение посевов⁹³.

Столь действительно ответственный вывод подкреплялся никудышными данными. Согласно описаниям в статье, подписанной Дмитриевым, делянки засевались «чистосортными семенами, перебранными по одному зерну, затем весь урожай просматривался».