Как водилось у лысенкоистов, узнать, откуда она почерпнула сообщаемые ею данные, было нельзя: ссылки на источник отсутствовали. Однако согласно официальным данным (см. последнее издание Большой Советской Энциклопедии):

И оставалось гадать, либо Лепешинская взяла свои данные с потолка, либо число долгожителей, достигших возраста 100 лет и более, в первые годы после революции было еще достаточно велико, а затем они вымирали все больше и больше (разумеется, от «прелестей» советской власти), и к 1970 году их осталось всего лишь 19,3 тысячи![36]

В конце 1952 года в высотном здании Московского университета, возведенном на Ленинских горах, заканчивали отделку: красили потолки, настилали паркет. Художникам было заказано много портретов для украшения стен. В списке ученых, подлежащих увековечиванию, был и Трофим Денисович Лысенко. Он достиг апогея славы. О нем не умолкали газеты, о нем писали книги. На огромной сцене зала Чайковского однажды выстроился в несколько рядов любимый Сталиным Хор имени Пятницкого и грянул оду великому Лысенко. Все были уверены, что народный академик настолько укрепил свои позиции, что мог больше не бояться критики. В редакциях биологических журналов и в издательствах сидели в основном свои люди, газетчики и помыслить не могли, чтобы допустить малейшее отклонение от принятых на сегодня установок, да и всемогущая цензура не пропускала ни одного слова, идущего вразрез с официальной точкой зрения.

Поэтому столь сильным было всеобщее ошеломление, вызванное публикацией сразу двух статей, в которых разносу подверглось любимое детище Трофима Денисовичи — новая «теория» биологического вида. В шестом номере «Ботанического журнала» за 1952 год заведующий кафедрой генетики и селекции Ленинградского университета профессор Н. В. Турбин опубли ковал статью «Дарвинизм и новое учение о виде»³⁰⁶, а мало кому известный в науке Н. Д, Иванов — в недалеком прошлом профессиональный военный с высоким чином генерала и к тому же зять [VI. И. Калинина, теперь занявшийся историей биологии, написал статью «О новом учении Т. Д. Лысенко о виде»³⁰⁷.

Турбин, исходя из широко известных биологических фактов, отверг попытку Лысенко ревизовать теорию видообразования. Он заявил, что «опыты» по порождению видов — бездоказательны, а те, кто пытается утвердить в умах биологов новую теорию — безграмотны. Факты нужны теории, как воздух птице для полета.

заключил Турбин³⁰⁸. Позже Турбин говорил мне, что именно это замечание, образно характеризующее новое «учение», наиболее сильно подействовало на Лысенко, и последний не раз со злобой вспоминал эту турбинскую фразу в разговорах со своими приближенными.

Иванов исходил в своей статье не столько из биологической необоснованности притязаний Лысенко на создание «новой теории», сколько из неоправданного притягивания в качестве обоснования ее правоты разных цитат из статей классиков марксизма-ленинизма.

Сам факт публикации критических статей в адрес Лысенко был многозначительным. Будучи опубликованными при жизни Сталина, они были восприняты многими как санкционированное Кремлем наступление на Лысенко. Как уже упоминалось, среди биологов поползли слухи, что якобы Сталин в разговоре с кем-то из своих приближенных сказал в самой опасной для судьбы людей краткой форме: «Товарищ Лысенко, видимо, начал зазнаваться. Надо товарища Лысенко поправить!»

Распространению этих сведений способствовал Д. Д. Брежнев — будущий Первый вице-президент ВАСХНИЛ и директор ВИР’а. в те годы занимавший высокий пост в Ленинградском обкоме партии и потому имевший доступ к партийным верхам. Поговаривали, что именно он посоветовал Турбину по-дружески (они, действительно, вместе учились в Воронежском сельхозинституте и были близки много лет) подготовить статыо против Лысенко, обещая поддержку в партийных сферах.

Симптоматичным было то, что первый удар по Лысенко нанес человек из его же стана. Турбин был одним из тех, кто выступал на Августовской сессии ВАСХНИЛ с самыми резкими обвинениями в адрес генетиков и кто призывал безжалостно гнать их из научных и учебных институтов³⁰⁹[37]. Перу Турбина принадлежало два учебных пособия для студентов вузов и техникумов — «Хрестоматия по генетике»³¹¹ с выдержками из работ тех, кого Турбин называл «корифеями материалистической биологии»³¹², и учебник для университетов, допущенный Министерством высшего образования в качестве единственного пособия для студентов, «Генетика с основами селекции» (1952 года издания). Долгое время эти книги действительно были единственными пособиями по мичуринскому учению, благодаря чему имя Турбина прочно связывалось биологами с группой Лысенко.

Однако Турбин отличался от большинства из них начитанностью, блестящей памятью, познаниями в литературе, искусстве, истории (как-то он более часа рассказывал мне об истории московских храмов, чем, признаюсь, поразил меня). Его выступления были яркими, речь, хотя и многословной, но образной. Выходец из села Тумы Рязанской губернии (но из культурной семьи), Турбин был начисто лишен деревенских черт, всегда выпиравших из большинства лысенковских приближенных и самого Лысенко. В молодости он пописывал стихи, в студенческие годы, в бытность свою в Воронежском сельхозинституте, бегал к Осипу Эмильевичу Мандельштаму консультироваться и, по словам Турбина, даже был командирован на I Всесоюзный съезд писателей. В общем, он представлял собой фигуру, внешне отличную от большинства близких к Лысенко людей. Возможно, поэтому он позволял себе вольности, на которые в открытую никто из лысенковского окружения пойти бы не решился.

Так, в частности, в «Хрестоматии по генетике» расстановка текстов «корифеев» была вполне лояльной — 42 % всего объема книги было отведено под выдержки из статей главного «корифея» — Лысенко. На долю Мичурина пришлось 24 %, отрывки Дарвина заняли 15 %, и на Тимирязева падало 7 %, то есть все подходило под стандарты того времени.

Однако во вступительной статье, написанной самим Турбиным, почти треть текста была посвящена изложению основ классической генетики и описанию ее законов. Законы эти, конечно, объявлялись несуществующими и вредными, и Турбин не чурался таких выражений, как, например, «менделевские формулы… являются образном пустого бессодержательного формализма»³¹³; или: «Мичуринская генетика — единственно обоснованное и прогрессивное направление в изучении наследственности… развивающееся в нашей стране в непримиримой борьбе с реакционной менделевско-моргановской генетикой»³¹⁴. Но он не ограничивался только бранью, как делали практически все лысенкоисты, в общем-то и не знавшие толком ничего о генетике. Все-таки из чтения вводной главы студенты могли почерпнуть кое-какие разрозненные сведения и о запрещенной генетике.

Точно так же вел себя Турбин на своей кафедре генетики в Ленинградском университете. Он не мог не употреблять «канонических штампов» — ругани в адрес хромосомной теории наследственности, не препятствовал тому, чтобы сотрудники его фальсифицировали доказательства, что вовсе не половые хромосомы определяют пол организмов³¹⁵ и что законы Менделя неверны³¹⁶. Но, с другой стороны, в лекциях студентам Турбин излагал выводы Менделя, Моргана, Вейсмана, Иоганнсена.