Все это было хорошо известно Лысенко, что, видимо, и послужило причиной того, что фамилия Турбина не была включена в список лиц, утвержденных Сталиным академиками ВАСХНИЛ без выборов в конце июля 1948 года, хотя в это время Турбин был в числе немногих лысенкоистов, имевших степень доктора биологических наук и звание профессора, и к тому же он занимал высокий пост заведующего кафедрой генетики ведущего университета страны.
И вот такой человек известный всей стране приверженец мичуринской биологии вдруг почувствовал перемену ветра и направил огонь критики на Лысенко, которого он сам еще вчера причислил к разряду «корифеев отечественной биологии». Многие стали поговаривать, что крысы побежали с тонущего корабля.
Могли ли спокойно пройти мимо этого лысенкоисты? Способны ли они были что-то противопоставить статьям Турбина и Иванова?
Прежде всего они постарались консолидировать усилия, распределить роли, чтобы массированным ответом подавить критику. Сразу во многих журналах, контролируемых приверженцами лидера мичуринской биологии, появились статьи с ответами критикам317. Их характерной чертой была тенденциозная крикливость. настоящая истерия. Вышли они в номерах, опубликованных уже после смерти Сталина, и перепевали на все лады идею о незыблемости сталинских установок. Этот тезис звучал в статье Опарина «И, В. Сталин — вдохновитель передовой биологической науки»318. Оберегая лысенкоизм от критики, автор писал:
«Центральный Комитет Коммунистической партии рассмотрел и одобрил доклад акад. Т. Д. Лысенко. Для всех советских биологов этот документ, лично просмотренный И. В. Сталиным, является драгоценной программой творческого развития биологической науки, определившей ее пути и задачи. Советский творческий дарвинизм составляет гранитный фундамент, незыблемую основу, на которой бурно развиваются все отрасли биологической науки»319.
Но никакого гранита на деле не было и задавить оппозицию на корню не удалось. Именно против «советского творческого дарвинизма», то есть представлений Лысенко о порождении видов, отсутствии внутривидовой борьбы, стремлении организмов к самопожертвованию ради процветания вида — всего конгломерата надуманных закономерностей, выдаваемых за последнее слово мичуринской биологии, и восстали биологи.
Начиная с 1953 года в «Ботаническом журнале», руководимом академиком В. Н. Сукачевым, стали появляться одна за другой статьи, наполненные фактами. В них не было крика и угроз, не было оскорблений. Деловито и сухо авторы разбирали заблуждения Лысенко и его сторонников. В третьем номере этого журнала появилось письмо Лепешинской. В нем, напротив, не приводилось ни одного нового факта, но зато через край била энергия идейного осуждения. Ударным коньком ее письма было утверждение о безусловной и безоговорочной правоте «учения И. В. Сталина» относительно законов природы, которое, несомненно, переживет века.
«Лысенко подходит к вопросу видообразования как материалист диалектик и в полном согласии с И. В. Сталиным», —
писала она320 и продолжала:
«…на 36-м году советской власти пора отказаться от защиты всяких метафизических взглядов и под видом критики стараться выгородить свои ошибочные, лженаучные установки»321
Волнение Лепешинской было понятно. «Теорию видообразования» Лысенко и ее собственные рассуждения о возникновении клеток из бесклеточного вещества объединял теперь единый для всей природы «ЗАКОН перехода из неживого в живое» Следовательно, за опровержением домыслов Лысенко о превращении кукушки в пеночку или пшеницы в рожь неминуемо должно было последовать и ниспровержение лепешинковщины Было от чего встревожиться.
Особенно болезненной для Лысенко стала публикация материалов, доказавших, что превращения сосны в ель322 и граба в лещину323 были на самом деле примитивным обманом. И Авотин-Павлов в Риге, и С. К. Карапетян в Ереване (как было теперь точно установлено) отлично знали, как и когда ветки других пород были привиты на описанных ими деревьях, но они предпочли сжульничать, чтобы прославиться. Жульничество выплыло наружу324.
Поскольку «выпотевание» сосны в ель, описанное Авотиным-Павловым, нравилось Трофиму Лысенко и он не раз ссылался на него, то теперь он оказался лично запачканным. А в истории с карапетяновским порождением лещины на дереве граба Лысенко совсем опростоволосился. Когда ему стало известно, что в «Ботаническом журнале» готовится материал о мошенничестве Карапетяна, Лысенко решил любой ценой предотвратить публикацию. Однако замять дело келейно и полюбовно ему не удалось. Не запугал редколлегию и сердитый звонок академика из Москвы. Тогда Лысенко решил, что надо просто написать в редколлегию письмо с предложением остановить печатание опасной для него статьи. Видимо, он не мог и мысли допустить, что после получения его письма кто-нибудь решится (отважится) напечатать статью, которую Лысенко считает неверной по сути и по фактам. Так в Ленинград ушло письмо следующего содержания:
«Мне стало известно, что акад. В. Н. Сукачев, главный редактор «Ботанического журнала», сообщил, что в пятом номере вашего журнала идет статья, которая якобы не только опровергает высказывания С. К. Карапетяна о порождении грабом лещины, но и обвиняет тов. Карапетяна в нечестности. Статья тов. Карапетяна была помещена в журнале «Агробиология» (где редактором был Т. Лысенко. — В. С.).
Будучи детально знаком со многими материалами по данному вопросу и будучи также уверен, что редакция «Ботанического журнала» с этими материалами незнакома, я и решил сообщить вам следующее.
Предположения, высказанные в статье С. К. Карапетяна о порождении грабом лещины в свете новых, выявленных на этом же дереве порождений лешины, являются неуязвимыми. Иными словами, статья, опубликованная С. К. Карапетяном, была и остается научно правильной.
Мне кажется, что, имея данное мое заявление, редакция «Ботанического журнала», для того, чтобы не сделать ошибки, могущей повлечь за собой вред для нашей науки, и чтобы не опорочить честного человека, должна разобраться поподробнее во всех материалах, относящихся к данному вопросу»325.
И, действительно, редколлегия сняла из пятого номера уже набранную статью. Но, как оказалось, это было сделано вовсе не из страха перед всесильным Трофимом Денисовичем. Через два месяца статья, принадлежащая перу армянского ученого А. А. Рухкяна, опровергающая не только «неуязвимые и научно-правильные предположения Карапетяна», но и утверждения самого Трофима Денисовича, увидела свет326. Ее печатание задержали лишь для того, чтобы одновременно опубликовать и письмо Лысенко. Эффект публикации был ошеломляющим. Приведенные в статье Рухкина фотографии и описания неопровержимо свидетельствовали, что Карапетян — мошенник, грубо подретушировавший нужные снимки, навравший о том, в каких условиях росла его «граболещина» и вообще наплетший с три короба. Тем самым было документально продемонстрировано, что в основу «учения о виде Лысенко» положены лживые факты.
В короткое время в редактировавшихся академиком Сукачевым «Ботаническом журнале» и «Бюллетене Московского общества испытателей природы (отдел биологический)» были опубликованы десятки статей, авторы которых с помощью тщательно изученных фактов показали ошибочность «новой теории вида» — основы «советского творческого дарвинизма».
Но одними научными публикациями дело не ограничилось. В это же время Лысенко торопился всеми силами завершить работу над диссертацией В. С. Дмитриева (см. главу X). Ближайший сотрудник Лысенко тех лет Нуждин писал статьи за Дмитриева. Совместными усилиями был подготовлен пухлый фолиант — текст диссертации на соискание степени доктора биологических наук. В 1952 году Дмитриев познакомился с работой, которую ему предстояло защитить как докторскую диссертацию. Впрочем, никакой защиты, обороны от нападавших в открытом научном споре с критиками-оппонентами не предвиделось: защиту назначили в Ученом совете своего же Института генетики (директор Лысенко), председателем Ученого совета был Лысенко, так что исход «защиты» был предопределен. Любителей перечить директору не нашлось. Зашита диссертации Дмитриева прошла без сучка и задоринки.