Что-то долго не отвечает Надийка. Уж не случилось ли чего.

В душе росло предчувствие чего-то недоброго. Нет-нет, все будет хорошо, ведь когда ехал сюда, в автобусе кондукторша дала счастливый билет — сумма начальных и конечных цифр совпадала. Не так уж часто попадаются такие билеты, а вот сегодня именно ему достался. Билет он не выбросил, бережно положил в карман, и теперь, в который раз, рассматривал его, снова и снова убеждаясь, что он на самом деле счастливый.

А ответа все не было.

Он снова вышел на крыльцо, возвратился, потом опять.

Ага, окликнули. Санитарка с укором посмотрела на него:

— Третий раз зову! Где вы только бродите?

— Я здесь, я все время здесь, — забормотал Юрко, но санитарка ушла.

Схватил письмо и… застыл от удивления. Это была его собственная записка. Неужели не захотела даже взять ее и прочитать? Не ответила. Зачем же возвратила назад? Или у нее нет сил ни прочитать, ни написать что-нибудь — так ей сейчас плохо, так она слаба? Почему же тогда эта санитарка по-человечески не сказала, не объяснила?

Дрожащими пальцами вертел измятый листик, как вдруг увидел в уголке: «Спасибо. Поговорим потом. Надежда».

Как же это он сразу не заметил? Наверно, у Надийки не было под рукой чистой бумаги, вот и написала на его записке.

Сердце забилось радостно и легко.

Если ответила, значит, он заберет их к себе. Иначе — для чего добивался отдельной комнаты! Не может же он перед людьми, перед рабочим комитетом оказаться лгуном!

Он и раньше не переставал думать о Надийке, а теперь он не думал ни о чем другом. Она снилась по ночам и днем все время словно была рядом с ним — где бы ни был, что бы ни делал.

Много раз перечитывал ее слова. «Поговорим потом». Скорее бы!

«Потом» наступило через несколько дней.

Он пришел в больницу, и Надийка, стоя у окна, объяснила жестами — иди, мол, в скверик во дворе, я тоже сейчас туда выйду.

Они сели, на скамейку, стоявшую в тени-деревьев.

Надийка — в выцветшем больничном халате из голубой байки, без пуговиц, без пояска — завернулась в него, как заворачиваются после купания в банную простыню. Она выглядела непривычно бледной, худенькой, прямо-таки прозрачной. Такой он никогда еще ее не видел. Но все равно была она красивее всех. И еще заметил Юрко — она удивительно спокойна. Такой Юрко тоже никогда ее не знал. Словно перед ним не Надийка, а какая-то другая, незнакомая девушка, одинокая, кроткая, и от этого почему-то еще более близкая и родная.

Она рассказала о соседках по палате, потом о сыне. Назвала его Петром — в честь своего отца. Благодарила за арбуз, который принес Юрко, большущий и очень сочный. Где только такой достал!

Говорила про то, как соскучилась по девчатам со стройки, и о том, что очень хочется маму повидать, и о многом еще. И все тихо, спокойно, ровным голосом — о важном и неважном. А вот то, о чем они должны были бы говорить прежде всего, упорно обходила молчанием.

Юрко догадался: она нарочно уводит в сторону. Значит, он должен начать.

— Надийка, так когда забирать  в а с? — специально выделил слово «вас», чтобы не ходить вокруг да около и чтобы она поняла все сразу. Пусть поймет, что он так решил давно и окончательно, что иных путей нет ни для него, ни для нее — только так, раз и навсегда!

— А ты хорошо подумал? — спросила она, помолчав немного, так же тихо и спокойно, как до этого говорила обо всем другом.

— Не только подумал, но и решил, — ответил он.

— Но ты не спросил моего согласия.

— Вот и спрашиваю.

Она улыбнулась.

— А если не соглашусь?

— Но почему же?

— Да хотя бы потому, что у меня — ненавистное тебе прошлое. Ты его мне никогда не простишь.

— Надийка, с чего ты это взяла?

— В жизни так часто случается.

— Не в жизни, нет, — горячо возразил Юрко, — это так только в книгах, которых ты начиталась.

— Нет, в книгах проще, чем в жизни. Ты не хочешь замечать сложностей. Ты придумал, тебе так хочется. А потом всю жизнь будешь считать, что пожалел меня, бедную, что у меня, мол, другого выхода не было.

— Ты так говоришь, как будто совсем меня не знаешь.

— Ты думаешь больше о себе, чем о моей судьбе. Вроде бы услугу мне оказываешь, бросаешь веревку, чтоб не утонула, а на деле хочешь обязательно сделать по-своему.

— Не по-моему, а по-нашему.

— Опять ты расписываешься за меня.

— Да нет же! Ну, скажи, а как хочешь ты? Как угодно, только не так, как я? Обозлилась на всех мужчин, а заодно и на меня.. Конечно, я тоже хожу в брюках и бреюсь. Но…

— Ты понимаешь, Юрко, что-то не дает мне покоя, что-то настойчиво сдерживает, предупреждает — не торопись, не лезь из огня да в полымя. Ведь никто не забывает прошлого.

— Все забыто, все! — горячо воскликнул Юрко.

— Ой ли? — недоверчиво покачала головой Надийка. — Есть вещи, которые не забываются.

Она умолкла, откинулась на спинку скамьи — худенькая, как девочка, прозрачная, снова зябко кутаясь в мягкий блекло-синий халат.

И впервые, глядя на Надийку, Юрку стало страшно, даже жутко, словно какой-то тревожный холод коснулся его сердца. Он на миг ощутил — да, действительно, не все так просто в жизни, как представляется ему. Вероятно, в Надийкиных словах есть доля истины — да, не все, далеко не все на свете можно забыть и простить.

Хотелось возразить Надийке, но не смог. Не поворачивался язык успокаивать, все равно прозвучало бы это фальшиво и неуместно, особенно в такую минуту. Молчал, поняв душой — сейчас молчание убедительнее и нужнее: оно способно сблизить надежнее любых, самых искренних слов.

Молчал Юрко, молчала Надийка, и в этой чуткой, напряженной тишине особенно отчетливо слышался доносившийся из родильного отделения отчаянный детский плач — тех, кто уже родился, и тех, кто только что является на свет.

Обычная жизнь начиналась сложно и болезненно. И, пожалуй, никогда не избавиться человеку от страданий, поскольку он с ними вступает в жизнь и с ними уходит из жизни.

Надийка вздрогнула, словно позвал ее кто-то. Вероятно, среди общего плача уловила голос своего малыша, проснувшегося и звавшего мать.

— Я побежала!

— Но мы… — попытался задержать ее Юрко, тоже поднявшись, — мы недоговорили.

— Потом… — рассеянно улыбнулась Надийка. Она вся уже была там, в палате. — Потом…

— Опять это «потом», — сокрушенно вздохнул Юрко. — И так всю жизнь — «потом».

В палате Надийку отругали соседки — что это она так обращается со своим: ушел, бедный, как в воду опущенный. Разве можно так трепать нервы и мужу и себе.

Надийка вяло защищалась:

— Ничегошеньки вы не знаете.

И думала о своем, взвешивала все снова и снова. Почему из-за нее должен страдать ребенок, расти без отца? Все равно, одной век не прожить, как-то ведь придется устраивать личную жизнь. Так почему бы не сейчас, ведь Юрко стремится к этому, любит ее. Любит? Но ведь и Михаил уверял ее, что любит. Клялся, шептал нежные слова. А потом бросил в самый трудный момент. Так, пожалуй, не сделал бы даже и совсем чужой человек. А она любила его, как любят в первый и, наверно, в последний раз. Все прощала и сейчас, пожалуй, простила бы, если б вернулся, и любила б еще горячей.

Но он никогда уже не вернется. А ребенку нужен отец.

И когда Юрко приехал за ними на такси, Надийка не стала ни противиться, ни возражать. Покорно стала собираться, но на все радостные поздравления — какой чудный сыночек, какой отец! — она лишь грустно улыбалась в ответ и едва сдерживала слезы.

Юрко суетился, с благодарностью отвечал на поздравления, но и он чувствовал себя неуверенно, его тоже одолевала какая-то неловкость, ему хотелось поскорее закончить все это — нелегко казаться счастливым перед пытливыми глазами, которые замечают намного больше, чем тебе хотелось бы.

— Ребеночка пусть отец возьмет, — сказала санитарка, а Юрко не сразу сообразил: о нем говорят. Отец! Даже вздрогнул от неожиданности, хотя, казалось, давно готовился к этому. Взял мальчика и понес, бережно прижимая к груди.