Наконец-то свершилось — вот она, его синяя птица, его Надийка, рядом с ним как жена, поедет к нему, будет жить в его доме-вагончике.

Только бы не спугнуть это счастливое мгновенье!

Таксист, бойкий парень, услужливо распахнул дверцы «Волги», а когда Юрко неловко — с ребенком на руках — протиснулся в машину, глянул веселым глазам на младенца:

— Ого, вылитый папаша! — и лукаво подмигнул.

Юрко покраснел, а таксист газанул так, будто собирался взлететь, а затем небрежно, словно, играя, взял баранку одной рукой и, весело насвистывая, помчался вперед. Юрко помрачнел, ему и это почему-то не понравилось.

Когда входили в вагончик, на крыльце стоял сосед. При виде белоснежного свертка в руках Юрко он удивленно поднял брови и протянул: «Ого-о, свадьба с приданым!»

Юрко сердито отвернулся.

Когда они вошли в комнату, Юрко положил малыша на стол, а Надийка перенесла его на постель и принялась перепеленывать.

Глядя на ее ловкие руки, Юрко мрачно сказал:

— Интересно, откуда сосед знает?

Надийка молча перепеленала ребенка, поднялась и так посмотрела на Юрко, что он не то что смутился, а растерялся.

— Пожалуй, мне лучше сразу уйти отсюда, — сказала она.

— Надийка! — воскликнул Юрко испуганно. — Не смей об этом говорить, не смей! — Он бросился к ней и схватил за руку, будто она действительно уходит, и начнет сейчас вырываться. Но Надийка покорно и устало прильнула к нему, нежная и доверчивая, и он, неожиданно ощутив ее так близко, как никогда еще не было, не веря своему счастью, порывисто обнял ее, прижался лицом к ее лицу, губами к губам, мягким, податливым, потом стал целовать мокрые от слез щеки, только теперь заметив, что Надийка плачет. Затем приник губами к одному глазу, к другому, целовал, целовал, будто стараясь закрыть их поцелуями, чтобы не лились эти жгучие солоноватые слезы, а они от этого, казалось, полились еще сильнее.

— Надийка, не надо, — шептал он. — Я не хотел тебя обидеть… Надеждушка моя, ну, пожалуйста. Знаешь, бывает со мной такое: хочу сказать что-то хорошее, приятное, а получается не то. Будто бы это не я говорю, а кто-то другой, злой и глупый, преследующий меня. А я, я понимаю, нет нам дела ни до кого, если мы вместе с тобой, если ты — м о я… Ведь ты моя, моя? — исступленно повторял он, все еще не веря в то, что произошло.

Надийка не успела ответить — заплакал малыш, и, высвободившись из объятий, она поспешила к нему…

И даже здесь, на громадной стройке, где столько людей, столько семей, а еще больше разных семейных историй, не удалось им скрыть свою тайну.

Как-то зашел Юрко к соседу: надеялся, рано или поздно, а отселят соседа и им удастся занять его комнату — ребенок, семья у них. В двух комнатках будет, конечно, просторней, да и на кухоньке — тесной, загроможденной — станет свободней.

Поговорили о том о сем, а когда Юрко собирался уходить, сосед многозначительно прищурился и неожиданно задал вопрос, который, как почувствовал Юрко, давно ему хотелось задать:

— Послушай, старик. А что тебя заставило?..

— Что значит «заставило»?

— Ну, взять… с ребенком… Мало девушек, что ли?

— Любовь, — ответил Юрко.

— Что — «любовь»?

— Ну, любовь заставила.

Сосед недоверчиво хмыкнул.

Откуда они, соседи, обо всем узнают? Какая сорока приносит им на своем грязном хвосте чужие тайны?

И почему сосед не верит в любовь? Почему подозревает что-то плохое?

Целый день вертелся в голове, портил настроение, злил этот разговор.

Неужели всю жизнь будут приставать к нему с намеками, смотреть на него прищуренным взглядом? Ведь его любовь — необыкновенно чистая, светлая. И сейчас в памяти строчки стихов: «Так никто не любил. Раз в тысячу лет приходит такое чувство…»

Вывод сделал Юрко сугубо практический. Знают — пусть знают. Но от соседа-сплетника надо избавиться.

И он написал заявление в рабочий комитет с просьбой отселить соседа.

Когда его вызвали на заседание рабочего комитета, он почему-то настроился на самое худшее. Начнут доказывать, как трудно на строительстве с жильем, другие вон и этого не имеют, а ему, видите ли, мало. Семья, ребенок? Да разве только у него семья и ребенок! А сколько приехавших на стройку и техников и инженеров снимают квартиры в соседних селах. За десятки километров ежедневно ездят на работу.

Старался мысленно представить все вероятные возражения, отбирал и запоминал слова, которые могли, по его мнению, убедить членов рабочкома в том, что ему действительно невозможно жить в одной комнате и очень-очень нужна вторая. По правде говоря, даже не так нужна сама комната, как чтобы не было соседей.

Но усилий никаких не понадобилось.

Председатель рабочкома монотонно прочитал его заявление, так же, как читал уже многие другие. Потом спросил, кто хочет высказаться. Попросила слова небольшого роста девушка с решительным симпатичным лицом и черной, перекинутой на грудь косой. Комсорг строительства.

Остро глянула на Юрка (он даже вздрогнул) и, набрав в легкие побольше воздуха, заговорила громко и страстно, словно старалась, чтобы ее не перебили. Юрко не мог понять — готовилась ли она к выступлению заранее или умела говорить вот так, сразу, причем удивительно складно и вразумительно. И слова — самые нужные и точные — будто сами собой находились, и голос звучал уверенно и звонко. Даже когда от волнения он не улавливал ее мыслей или упускал какое-нибудь слово, чувствовал: она желает ему добра.

У Юрия, говорила она, называя его по имени, очень сложные семейные условия. Он не только передовик стройки, но и благородный человек. Не побоялся сплетен, а поступил так, как подсказало ему сердце. Таких людей, такие семьи, мы всегда должны поддерживать. Надо просьбу его удовлетворить.

Села так же порывисто, как и встала, и Юрко увидел, как до сих пор пылает ее лицо, как сжаты губы, как нервно теребит она кончик косы. Оказывается, совсем не легко ей было выступать.

В голове мелькнуло: Уля Громова.

Почему так подумалось, понять не мог. Из-за черной косы на груди, которую видел когда-то на портрете девушки из Краснодона? Из-за крепко сжатых, упрямых губ? Из-за ее выступления, которое все слушали, как завороженные?..

— Какие еще будут суждения? — спросил председатель.

— Какие там суждения, — сказал пожилой рабочий, не вставая, и все повернулись к нему. — Раз нужно, значит, дать.

— Голосуем… — напомнил председатель. — Кто за?

Подняли руки все. Руки были разные — мужские, женские, юношеские, и все одинаковые — крепкие, трудовые. Он с волнением смотрел на эти руки, и на сердце стало тепло. Как много хороших людей и столько в них доброты! Не все такие, как этот сосед.

Когда получили вторую комнату, в гости к ним приехала Надийкина мать.

Приглядываясь к внуку, теща сказала Надийке:

— Так вроде бы и на тебя похож, а глаза — ну, точь-в-точь Михайловы.

Юрка так всего и передернуло. Теща же, не замечая этого, начала рассказывать о Михаиле. Отгулял, мол, такой-сякой, свое, женился. Но, если правду сказать, — не сам женился, а оженили его. В селе до сих пор смеются, вспоминая, как мать той дивчины, с которой он любовь крутил да на мотоцикле катался, подстерегла его на улице и в волосы ему вцепилась. Михаил поначалу оборонялся: «Ладно, маманя, не кричи!», а потом завопил: «Тю, малахольная, да чихал я на тебя вместе с дочкой твоей!» Но женщина на глазах у всех исцарапала ногтями всю его рожу. Да еще пригрозила и глаза бесстыжие выцарапать, если только он ее дочку опозорить посмеет, и трыкалку разбить, и в милицию заявить, и со свету сжить, и в тюрьму засадить. Так, верите ли, испугался-таки, женился. И теперь как подменили его — и к теще не иначе как «пожалуйста», и по воду с коромыслом ходит.

Мать Надийкина наивно радовалась, что Михаил наконец-то попал впросак, и, рассказывая об этом, хотела угодить зятю, а для него каждое тещино слово, было солью на рану. Хотелось крикнуть, чтобы она замолчала, стукнуть кулаком по столу или встать и уйти куда глаза глядят.