Но не был бы он Яшком, если бы вот так сразу, ничего не возразив, согласился. И он ворчит:

— Разве это река?

— Типично закарпатская… — усмехается Аркадий.

Ничего не ответив, Яшко кладет на валун свою папку, на нее фотоаппарат и начинает раздеваться. И пока мы стягиваем с себя одежду, он уже носится по воде, вздымая фонтаны брызг, ахает, охает, а затем начинает плескать на Аркадия. Тот убегает, спасаясь от ледяных капель, но потом, убедившись, что от Яшка не избавиться, бросается его ловить.

Какое веселье, какое блаженство! И все споры забыты, их и не было никогда.

Недавние антагонисты борются, катаясь по камешкам, и даже издали видно, где чьи руки и ноги: Аркадий пружинистый, загорелый, а Яшко — белый и тощий. Конечно же Аркадий сверху, и я спешу на помощь — что-то есть в человеке такое, что заставляет его помогать слабому, который вышел не неравный бой с сильным. Вдвоем мы кладем Аркадия на лопатки, но мне кажется, что, если бы он захотел, поднатужился, мог бы свалить нас обоих — такой он жилистый и цепкий. Однако Аркадий не напрягается, а просит — не очень прижимайте к земле, а то камни острые и поцарапают спину. Он даже умоляет нас, и азарт борьбы угасает от жалости. Мы нехотя ослабляем руки, но Аркадий неожиданно вырывается, сгребает одной рукой Яшка, другой — меня, укладывает нас крест-накрест на гальку и, удобно усевшись сверху, игриво подпрыгивает. Камушки больно врезаются в тело, но Яшко не просит о пощаде, только сопит и тяжело дышит, пытаясь своей кривой ногой зацепить Аркадия за шею. Я тоже молчу, напрягаю силы, пробую что-то придумать, чтобы внезапным рывком сбросить с себя обманщика.

Аркадий, вероятно, чувствует, что может снова оказаться под нами, и, не дожидаясь этого, вскакивает и убегает.

Возня на берегу и купанье в ледяной воде пробудили волчий аппетит.

Полбуханки хлеба, огурцы, помидоры — все, чем мы запаслись в селе, мигом исчезает, но голод не утолен, и Аркадий напевает:

— Так уж и «нема»? — говорит Яшко. — Неужели в твоем рюкзаке нету чего-то для твоего чрева? Хоть убей, не поверю!

Я тоже нападаю на Аркадия — что же в его рюкзаке такое, если не жратва?

Аркадий отбивается — и шутя, и всерьез, и сердито, но ничего не помогает. Яшко хватает рюкзак, Аркадий обороняет свое имущество. Я пытаюсь разнять их, но тут Аркадий, выпустив из рук рюкзак, хватает папку Яшка, ожидая, что тот отстанет, чтобы спасти ее. Но Яшка не проймешь. Он раскрывает рюкзак, а Аркадий — папку.

Так были разоблачены тайны папки и рюкзака, которые, как выяснилось, были довольно точно предугаданы нами.

В папке кроме бумаги, исписанной и чистой, были еще плавки, майка и мочалка. В рюкзаке — целлофановые кульки и кулечки с разной домашней и магазинной едой: бутерброды, пирожки, колбасы.

— Да мы сейчас такую пируху устроим! — возопил Яшко, но радость его оказалась преждевременной.

Продукты успели испортиться: колбаса позеленела, в пирожках начинка оказалась кислой.

— Что же ты молчал? — в один голос спросили мы Аркадия.

— Ну… не было ведь необходимости… — ответил он..

Ничего себе! Словно и не было дней, когда с трудом раздобывали что-то на завтрак (обедали в столовой) и вынуждены были довольствоваться горстью слив или черешен. И не приходилось ложиться спать с пустым желудком, поужинав, как мы шутили, «таком с маком». Вот те на! Да хоть бы сам жрал, если уж для нас жалел!

Собака на сене! Сама не ест и другим не дает.

Яшко, все еще не веря, что колбаса пропала, долго принюхивался к ней, а потом неожиданно подбросил ее в воздух и зафутболил.

— Постой! — бросился к нему Аркадий. — Может быть…

— Не может! — весело воскликнул Яшко и с мальчишеским озорством зафутболил вторую палку колбасы. — Удар — гол.

Возможно, что-нибудь из этих припасов оставалось еще неиспорченным, но мы ничего не стали есть — все вышвырнули в кусты, и после этого я почувствовал, как Аркадий, обаятельный и симпатичный, стал для меня каким-то чужим.

Теперь лямки рюкзака больше не врезались в его плечи — рюкзак стал почти пустым, но Аркадий все равно нет-нет да и начинал свое: почему бы не подъехать, зачем непременно тащиться пешком.

Яшко на эти сетования лишь недовольно передергивал плечами, поглядывал на меня, ища поддержки, бросал свое излюбленное: «Как ты на это смотришь?»

Я предложил пойти на компромисс: если Аркадий так устал, что уже и ноги не несут, пускай едет к тому месту, где мы остановимся на привал, и ожидает нас там.

Аркадий сначала отказывался: он, дескать, думает не только о себе, но потом, когда подвернулась машина, а мы садиться наотрез отказались, не выдержал и полез в кузов.

Когда машина тронулась, он, смущенно улыбаясь, помахал нам рукой, и Яшко вместо привычного «Как ты на это смотришь?» спросил: «Что, показать ему кукиш?»

Когда мы, порядком уставшие, добрались до места, Аркадий встретил нас сообщением, что достал черешню и даже вымыл ее в роднике. Этим он хотел еще раз подчеркнуть, насколько выгоднее пользоваться транспортом, а не тратить время на хождение пешком.

Черешня была вкусная — сочная, сладкая, и мы с Яшком молча уплетали ее за обе щеки. Аркадий не особенно спешил, и, зная его аппетит, мы поняли, что он уже успел поужинать, и не только черешней.

Утром, позавтракав купленным у гуцулки парным молоком, двинулись дальше. Невдалеке находился замок, о котором ходили легенды. Яшко обещал сфотографировать его, я тоже с нетерпением ожидал встречи с уникальной стариной.

Наши надежды увидеть что-то особенное, почти сказочное оправдались полностью. Еще издали заметили мы грозные зубчатые стены, которые возвышались над облаками. Воистину — заоблачный замок. Мы и представить себе не могли, как облако может находиться ниже горы, под строением, даже под ногами человека (ведь если туда взобраться, и мы, безусловно, очутимся над облаками!).

А где-то за горами всходило солнце, и в первых его лучах облака под замком казались еще нежнее и легче, а замок над ними — еще более хмурым и зловещим.

Глаза Яшка восторженно засверкали.

— Великолепно! — воскликнул он. — Вперед и выше!

И хотя слова эти могли показаться витиеватыми, прозвучали они настолько естественно, будто Яшко предлагал нам выпить стакан молока или искупаться в реке.

И, не ожидая нас, Яшко поправил свою папку и по извилистой тропинке ринулся напрямик к замку.

Когда уходили в рощу, замок терялся из виду, а когда снова возникал перед глазами, становился еще очаровательнее, но, казалось, ни на шаг ближе, а все так же далеко, в захватывающей дух вышине, и если бы мы не знали точно, что он здесь и что он существует, можно было бы усомниться — не обманчивый ли это мираж.

Тропинка вздымалась все круче, и порой за неимением альпинистского каната приходилось хвататься за кусты или за мшистые стволы деревьев. А горизонтальная дорожка внизу, от которой начинался подъем, уже еле виднелась далеко-далеко и похожа была на серого ужа в зеленой траве.

Яшко карабкался первым, из-под его ссохшихся сандалет осыпались камешки, и Аркадий недовольно ворчал: на кой черт он нужен, этот замок, увидели — и достаточно, и хорошо, — впечатление издали всегда лучше, а подойдем вплотную — и еще разочаруемся.

Но Яшко не слышал или не хотел слышать этого брюзжанья.

Вот опять выбрались мы из рощи, и снова замок показался далеким, хотя уже стали видны бойницы и похожая на черную молнию трещина по всей стене.

— Ну, хватит, что ли? — сказал Аркадий. — Глаза на лоб лезут.

Яшко посмотрел на него с презрением:

— Неужели тебе не хочется хоть раз посмотреть на мир с высоты? С заоблачной высоты?

— Если бы туда был лифт… И на самом деле, почему бы не протянуть здесь подвесную дорогу для туристов? Выгодно! Она сразу окупилась бы.

Яшко поправил папку и вознамерился следовать дальше, но я предложил сфотографироваться на фоне замка.