Очевидно, Тарновский рассказывал об этом каждому, кто его посещал.

Гребенка, улыбаясь, согласился:

— Сюда бы оркестр. Совсем недурно бы, а? Оркестр!

Хозяин вопросительно уставился на него. Евгений Павлович всегда говорил так, что и не поймешь, серьезно ли это сказано или он подтрунивает над собеседником.

А Тарас пошутил откровеннее:

— А разве мало, что нас из кареты высаживали под руки, будто архимандритов.

— О, я люблю художников, очень люблю, — поторопился пояснить Тарновский. — Истинно божьи люди! — И он пригласил гостей во дворец широким жестом, так что они увидели: тонкие пальцы его унизаны дорогими перстнями. — Все, кто у меня бывает, оставляют в почетном альбоме свои записи. Надеюсь, и вы не откажете.

— О конечно, конечно!.. — произнес Гребенка так, что хозяин опять не уловил, серьезно это сказано или нет.

Прибывшим выделили роскошные комнаты, и как только Тарас и Евгений привели себя после дороги в порядок, Тарновский — уже в темном костюме-тройке и в галстуке, заколотом булавкой с великолепным бриллиантом, — повел их в зал, где (он уже успел это сообщить) были даже картины, недавно купленные в Париже.

Шевченко молча оглядывал разные, большей частью старинные полотна в тяжелых золоченых рамах: почерневшие, потрескавшиеся и новые, поблескивавшие свежими красками. Талантливые и бездарные, оригинальные и примитивные. Чувствовалось: хозяин не очень-то различает их ценность. Он увлеченно рассказывал о том, где, за сколько приобрел и как ухитрился раздобыть эти шедевры.

В разговоре, возникшем у портрета Кирилла Разумовского, последнего гетмана Украины, Тарновский и упомянул о Яготине, небольшом левобережном городке под Киевом.

Там доживал свой век герой Отечественной войны восемьсот двенадцатого года, вице-король Саксонии, а затем генерал-губернатор «Малой Руси» князь Репнин. Жена его Варвара Алексеевна приходилась гетману Разумовскому внучкой. Вот, мол, и хотелось бы иметь портрет князя.

Тарновский уверял, что никогда бы не осмелился обеспокоить Тараса Григорьевича — известное дело, молодые лета, встречи, визиты, — но что поделаешь, коли здесь, в их краях, днем с огнем не найти хорошего художника.

В Яготине, дескать, есть отлично написанный портрет князя, работы известного швейцарского художника Горнунга, так вот, если Тарас Григорьевич будет столь любезен, то он, Тарновский, попросил бы сделать для него с этого портрета копию.

— Тарас Григорьевич, — хозяин прижал руку к своей впалой груди, — это нужно всем нам.

Тарас заколебался. То, что ему сразу предложили работу, а следовательно, и определенный заработок, было неплохо. Ведь ехал он в свою убогую Кирилловку, к нищей крепостной семье, собираясь хотя бы немного облегчить жизнь родных. Старшему брату Миките обещал купить волов. И сестре Ярине нужно помочь, потому что муж ее от постоянных тягот житейских запил, и младшему Осипу, который недавно женился, надо тоже чем-то помочь.

А ведь вырвался он из Петербурга, не имея ломаного гроша в дырявом кармане, бедняк бедняком, да еще и недавний крепостной. Правда, «Кобзарь» уже увидел свет, наделал много шума, принес громкую славу, однако ничуть не уменьшил его материальных затруднений: ставший известным автор почти ничего не получил за свои труды.

Так что от заказов Тарас не хотел и не мог отказаться, и все же… Слишком уж долго был он в дороге. Вот уже второй месяц, как из Петербурга, и если еще свернет в Яготин и возьмется за работу, то когда же он попадет в свою Кирилловку, куда спешит, где его ждут не дождутся родные братья и сестры, которые до сих пор в неволе.

Тарновский колебания Шевченко расценил по-своему и, как бы извиняясь, заговорил:

— Быть может, для такого мастера, любимого ученика самого Карла Брюллова… И вдруг — копия…

— А мне не привыкать, — возразил Тарас. — Я начинал с того, что перемалывал на ручной мельнице охру и красил полы.

— Понимаю, понимаю, — все еще извиняющимся тоном произнес хозяин. — Но уверяю: потом пойдут и другие заказы. А пока покорнейше просил бы — этот портрет. Его как раз тут и не хватает. А ваша кисть…

— Ваше слово сладкое, как киевский бублик, — улыбнулся Тарас, вспомнив, как он когда-то, мальчиком, впервые побывал с отцом в Киеве и бублик, купленный на подольском базаре, казался ему самым вкусным на свете. — Хорошо. Я сделаю копию.

— Вы не пожалеете, — оживленно проговорил Тарновский, обрадовавшись согласию Тараса, потому что знал его упрямый характер еще по Петербургу. — Репнины очень славные люди, и вам будет приятно познакомиться с ними. Особенно с княжной Варварой… — Тарновский многозначительно улыбнулся, прозрачно намекая на молодость Тараса.

Обедали в беломраморной столовой, называвшейся «рыцарской», с двумя большими венецианскими окнами, громоздкой мебелью, дорогими, но безвкусными гобеленами на стенах. Хозяин хлопал в ладони — и незамедлительно появлялся слуга, что-то ставил на стол, что-то уносил.

За обедом Григорий Степанович снова стал перечислять тех, кто посетил его Качановку, а о Штернберге почему-то умолчал. Тарас спросил: почему, мол, не видно Софьи. Тарновский многозначительно переглянулся с женой Ганной Дмитриевной, и та покраснела. Чтобы выручить ее, Григорий Степанович вспомнил, что привезенное к ним полотно Шевченко «Катерина» Ганна Дмитриевна пожелала повесить в своей комнате — она читала поэму и не раз обливалась над ней слезами. На этот раз Ганна Дмитриевна смутилась так, что на густо напудренном лбу проступили крупные капли пота…

Тарас догадался, что Софья намеренно избегает встречи с друзьями Штернберга.

Григорий Степанович признался, в свози слабости — после обеда он часок-другой должен полежать, и Тарас обрадовался, что и он сможет отдохнуть от чересчур словоохотливого, особенно после крепкой сливянки, хозяина дома. Зайдя в комнату, Тарас сменил фрак на рабочую блузу, перекинул через плечо кожаную сумку с бумагой и карандашами и пошел в парк, надеясь, если очень повезет, встретить там Софью.

Панорама, открывшаяся его взору, очень напоминала рисунки Штернберга.

На мягком красноватом фоне вырисовывалась темная прозрачная дубрава. Сверкало зеркало пруда.

Перед глазами возник застенчиво улыбающийся Вильо. Друзья говорили, что он всегда улыбается, и все тоже улыбались ему.

А в тот вечер Вильо вернулся от Тарновских очень опечаленный, упал на продавленный диван, закрыл лицо руками и зарыдал.

Тарас, узнав о Софьиной измене, пытался его успокоить своей любимой иронической фразой «Случается и в наш просвещенный век!», да и по-иному, но Вильо был безутешен.

Вечером, вернувшись из столовой, где Софьи опять-таки не оказалось, Тарас зажег в своей комнате свечу, лег и снова вспомнил Штернберга. Как они с ним на последние деньги купили простую рабочую лампу, потому что в комнате темнело рано, а рисовать хотелось все время. Принесли они эту лампу в свою келью, зажгли средь бела дня. Словно дети малые, радовались и не могли нарадоваться на свое приобретение. Весь день просидели при огне, а потом по этому случаю затеяли вечеринку, — пили чай с сухарями.

Тарас уснул, и снова увидел Вильо — уже во сне: будто они вдвоем ловили Софью, а она ускользала от них все дальше и дальше к озеру, выбежала на крутой берег, прыгнула в воду и исчезла в глубоком омуте.

На другой день утром Тарасу у озера встретился старый рыбак, который рассказал, что и в самом деле с «того вон крутого пригорка, — он указал на обрывистый берег, — кинулась в омут и утопилась опозоренная паном девушка». Тарновский под видом домашнего театра обзавелся гаремом. Набирал как бы в актрисы красивых крепостных девушек и делал с ними все, что было ему угодно. Вот тебе и меценатство! «О, панство! О, филантропия!» — воскликнул мысленно Тарас. Не потому ли и жена Тарновского так была смущена? Нет, в Качановке он долго не пробудет. И уже после обеда Тарас стал собираться в дорогу.

Хозяин, узнав об этом, очень обиделся:

— Тарас Григорьевич, да чем же я вам не угодил? — И, не получив вразумительного ответа, стал упрашивать остаться еще хоть на сегодняшний вечер: он пригласил к себе гостей, и как будет неудобно, если все соберутся, а столичных гостей не увидят.