Пришлось остаться.

Вечер начался с концерта. Оркестр исполнял марш из «Вильгельма Телля» Россини. Помещик Галаган из соседнего села Сокиринцы, толстощекий, одутловатый, похвалил игру, но тут же добавил, что его домашний оркестр исполняет эту вещь гораздо лучше..

Тарновский с ним не согласился. А чтоб окончательно сразить соседа, провозгласил, что сейчас будет исполнена песня, которую Глинка написал здесь, у него в Качановке.

Песню «Гуде вiтер вельми в полi» исполнила младшая племянница Тарновского Надежда, с которой Тарас успел уже переброситься несколькими фразами о Штернберге и спросить о ее сестре Софье. Но вместо ответа Надежда лишь горестно вздохнула.

Сейчас она пела как-то нервно, а закончив, разрыдалась и убежала.

Тарас был очень растроган. Он любил музыку, особенно песни. Боготворил Глинку. И сам любил петь. Но сейчас в глубине души чувствовал, что Надеждины слезы вызваны не только песней, — это еще и ответ Штернбергу о судьбе Софьи Бурцевой.

Хозяин, ублаготворенный произведенным впечатлением, хвастливо сообщил, что автор слов песни — его земляк из-под Борзны, поэт Виктор Забила, и что он, Тарновский, помогает ему издать сборник стихов «Песни сквозь слезы». О Забиле Шевченко слышал и кое-что из его произведений читал в разных альманахах.

Галаган ударился в амбицию и стал уверять, что у него есть поэты не хуже. А когда хозяин язвительно заметил, что это он уже слышал, сокиринский помещик вдруг ни с того ни с сего чванливо заявил:

— А серебряного кубка у вас, однако, нет! — И тут же стал пояснять, что у него-то есть серебряный кубок, подаренный самим Петром Первым, и что кубок этот хранится у него в голубой гостиной под специально заказанным стеклянным колпаком.

— Приезжайте, Тарас Григорьевич, увидите собственными глазами, — сказал Галаган Шевченко.

Тот будто бы пропустил это мимо ушей, но когда два помещика снова начали спорить, у кого из них лучшая акустика в зале, Тарас не выдержал.

— А серебряного кубка у вас все же нет, — повторил он слова Галагана, обращенные к Тарновскому.

Галаган не уловил иронии и бросился благодарить Шевченко за поддержку.

Песню похвалил и помещик из Березани Лукашевич, отметив ее близость к народному творчеству. Оказывается, он собирает фольклор и даже издал сборник в Петербурге. Он выделялся среди гостей простой одеждой, грубоватым загоревшим лицом, простонародной речью.

Шевченко разговорился с ним, и вскоре они ушли из зала, чтобы не слушать глупых разговоров Галагана с Тарновским.

Узнав, что Шевченко должен побывать в Яготине, Лукашевич обрадовался:

— Так это же рядом с моей Березанью! Каких-нибудь тридцать верст. Жду вас, Тарас Григорьевич, у себя. Жду. Покажу вам интересные галицкие издания.

Тарас пообещал непременно заехать.

Однако Гребенка рассудил по-своему.

— Яготин, Березань… Это, друг мой, потом. Сначала махнем в Мосевку, проведаем старуху Волховскую.

Тарас укоризненно вздохнул.

— Не надоела ли тебе, голубчик, роль Вергилия? — напомнил он о римском поэте, который в «Божественной комедии» Данте путешествует вместе с автором по аду.

— Но ты же хотел видеть Украину, — сдержанно напомнил Гребенка.

Шевченко знал, что значит Мосевка. Волховская, восьмидесятилетняя богатая помещица, вдова генерала, каждый год пышно отмечала именины мужа в день Петра и Павла. Устраивала пышные балы, на которые приглашала несколько сот гостей из многих губерний. Об этих балах Тарас слышал еще в Петербурге, где мосевскую усадьбу Волховской земляки шутя нарекли «украинским Версалем».

Проницательно глядя в светло-голубые глаза Гребенки, Тарас спросил:

— А не довольно ли визитов?

— Вот-вот, — будто бы и согласился Гребенка, он всегда был учтивым, уравновешенным, со всеми разговаривал с особой почтительностью. — Я и хочу тебя, друже, избавить от многих визитов. Поедем к Волховской, там соберется вся окрестная знать, и ты сразу увидишь всех, кто пригласил тебя в гости, — стало быть, незачем будет к ним ездить.

На рассвете они покинули Качановку.

Извилистая дорога пролегла среди густой зеленой пшеницы. Земля была суха, и лошади поднимали тяжелую пыль.

Гребенка хмурился: болезнь легких все ощутимее напоминала о себе, и пыль его раздражала.

Тарас тоже был невесел. Сердце болезненно ныло. «Господи, — думал он, — для кого это поле засеяно, для кого зеленеет?»

Хотел заговорить об этом с Евгением, но, подумав, промолчал.

И чем ближе подъезжали они к Мосевке, тем печальнее становилось на душе у Тараса. Он готов был повернуть назад, ехать куда глаза глядят, хотя хорошо знал: плохо и тут, и там, и всюду, и везде. Глядя на оборванных, измученных крестьян, он все больше утверждался в мысли о том, что предстоящий бал — это «пир во время чумы», о котором писал Пушкин.

В Мосевке было людно.

Большой двухэтажный дом с бельведером, бесчисленное множество комнат, гостиных, террас и флигельков заселили гости — говорливые, возбужденные и вроде бы озабоченные чем-то важным.

Старуха Каролина, главная экономка и правая рука хозяйки, сбилась с ног, размещая приезжих. Даже беседки среди живописной зелени парка были превращены в спальные комнаты, похожие на цыганские шатры.

Несмолкающий гул стоял на подворье — ржали кони, кричали возницы, скрипели колеса карет, бричек, колясок, фургонов всевозможных размеров, а то и просто возов, устланных ароматным сеном и покрытых сверху домоткаными пестрыми ряднами. Отовсюду слышались приветственные возгласы — встречались знакомые, знакомились незнакомые. Каждый старался произвести впечатление, обратить на себя внимание, держаться с достоинством, независимо; лишь молоденькие девушки, каких тут оказалась тьма-тьмущая (Волховская любила молодежь, потому что сама в юные годы славилась пылким характером и беззаботностью), громко ахали, повизгивали, звонко щебетали и смеялись.

Тарас не знал здесь почти никого. Зато его, как выяснилось, знают почти все — заочно, по его произведениям. И достаточно было Александру Чужбинскому, который первым узнал Шевченко, радостно воскликнуть: «Так это же наш Кобзарь!» — как все столпились вокруг Тараса, стараясь поближе познакомиться, услышать голос поэта, пожать ему руку.

Чужбинский, молодой писатель и этнограф из Лубен, улан, ожидавший отставки, уже напечатал повесть в «Современнике», а выход «Кобзаря» приветствовал большим стихотворением, посвященным Шевченко.

Долговязый, в расстегнутом жилете, с раскрасневшимся лицом (уже успел с друзьями «причаститься»), Чужбинский дружески обнял Тараса и решительно заявил:

— Тараса Григорьевича забираю к себе.

Шевченко шепнул Гребенке:

— Боюсь, как бы не стать мне здесь модной особой.

Чужбинский, ревниво оберегая Тараса от наскоков гостей, повел его к себе в комнату.

— Вот славно, друже, что ты приехал! — Александр говорил без умолку, не замечая, что перешел на «ты». — Все здесь будут очень и очень тебе рады, а особенно хозяйка. — И он стал рассказывать, какая это милая и занятная старушка. — Говорю ей словно бы в шутку: «Пора, Татьяна Густавовна, освободить крепостных. И не просто освободить, а вместе с землей». А она: «Ах, пора, сынок, пора! Только я уж доживу свой век по-давнему, старинному, а вы, детки, начинайте жить по-новому. Думайте и об освобождении». Вот так она меня и высмеяла.

Но Чужбинскому не удалось уединиться с Шевченко — внезапно двери широко распахнулись, и в комнату ворвался Виктор Закревский, душа так называемого общества «мочемордов». Тучный, круглолицый, с комичными усиками под красным мясистым носом, он тоже бросился обнимать Шевченко, выкрикивая басом какие-то высокопарные слова. С ним вошло еще несколько молодых людей: его младший брат Михаил, поэт Виктор Забила, на слова которого Глинка писал песни; граф Яков де Бальмен, прозванный Яковом Дыбайлом.

Чужбинский лишь беспомощно развел руками.

А вечером Шевченко даже поручили открыть бал, хотя обычно чести этой удостаивались только наиболее уважаемые гости из ближайшей родни хозяйки.