А Тарас все спрашивал и переспрашивал. Перед декабристами он благоговел. Собирался что-нибудь написать о них, пожалуй, даже и поэму — волнующую, трагическую, как их судьба.

Однако замысел этот всякий раз откладывал на будущее — чего-то словно не хватало, будто еще что-то непременно нужно было разузнать, уловить и прочувствовать. И вот неожиданно представился случай познакомиться с людьми, которые с оружием в руках выступили против царя, против рабства, подружиться с ними, пожить среди них.

Ведь старик Репнин — брат Сергея Волконского (фамилию ему пришлось сменить по царской прихоти). Родной брат того самого Волконского, с которым беспощадно расправился император и к которому в далекую Сибирь потом так бесстрашно отправилась верная молодая жена, чтоб до конца дней своих делить с осужденным мужем весь ужас каторги.

Взять с собой сына ей не позволили, и она оставила его у Репниных. Малыш вскоре заболел и умер на руках у княжны Варвары, которая горевала о нем так, как не всякая родная мать горюет о своем собственном чаде.

Князь Репнин, несмотря ни на что, остался верен своему вольнолюбию и в дворянском собрании Черниговской и Полтавской губерний выступил за ограничение прав помещиков по отношению к крепостным.

— Об этом и в Петербурге я слышал, — живо откликнулся Шевченко.

— О, эта речь премного нашумела, — подтвердил Капнист. — Согласитесь, Тарас Григорьевич, надо иметь немалую смелость, чтобы провозгласить такие мысли. А князь после этого еще и самому государю написал: «Стон шестисот тысяч ваших подданных становится все громче, а рабство ужасней». Как вы, вероятно, догадываетесь, князя немедленно сместили с должности генерал-губернатора.

Тарас с интересом вслушивался в слова Капниста, а тот, польщенный вниманием поэта, продолжал так же размеренно, не спеша, будто смаковал впечатление, которое производили на собеседника его слова.

— Мария Волконская была дочерью прославленного генерала Раевского. Она прекрасно пела, всех очаровывая своим голосом. Сам Пушкин, слушая Марию, влюбился в нее. О, у Пушкина была весьма пылкая натура. Как, вероятно, у всякого поэта, — многозначительно произнес Капнист и, сверкнув своим косым глазом, воззрился на Тараса. Однако тот будто бы не обратил внимания на этот намек. После паузы Капнист ввернул, что и он сам был близок к этим людям — служил у отца Марии, генерала Раевского, адъютантом.

— Так вы всех их знали лично?

— Да, сударь. И не просто знал..

— А Рылеева?

— И Рылеева.

Упоминание о Кондратии Рылееве особенно взволновало Шевченко — он горячо любил этого поэта за его честный и светлый нрав, талантливое творчество, за глубокую любовь к Украине, к ее освободительной борьбе, к ее отважным сыновьям — борцам за свободу.

Это ведь он устами своего героя — легендарного Наливайко — говорил:

Тарас не раз читал и перечитывал его думы, поэму «Войнаровский».

— У князя есть неплохая библиотека, — сказал Капнист, — там найдете и томик Рылеева. А еще многое может вам рассказать о Кондратии наш сосед из Туровки Маркевич. Если угодно, можем и к нему заглянуть. Это недалеко от Яготина. У Маркевича есть и письма Рылеева — они состояли в переписке.

— Непременно побываем! — горячо воскликнул Тарас.

— Мой брат, Семен Васильевич, был женат на сестре Сергея Муравьева-Апостола, — сказал Капнист и, покосившись на широкую спину возницы, совсем тихо добавил: — Повешенного… — И, помолчав, продолжил: — Это все были друзья, все как одна семья. Ближайшим приятелем Волконского был Михаил Бестужев-Рюмин, а Матвей Муравьев-Апостол служил адъютантом у Репнина. Кстати, — спохватился Капнист, — адъютантом у Репнина был и Лев Баратынский, брат известного поэта Евгения Баратынского. Лев влюбился в княжну Варвару, но пожениться им не удалось. Ну, словом, вмешалась княгиня. А матери всегда все виднее, дескать, неудачная партия для дочери. С той поры Варвара одна, и никто не отваживается потревожить ее девичье сердце.

В тон ему пошутил и Тарас:

— Надеюсь, я тоже не нарушу ее покоя.

В эту минуту ему невольно вспомнилась Ганна. Только ради нее хотелось еще побывать в Мосевке, не уезжать так внезапно с Капнистом. Красивая, кроткая, нежная, так глубоко сумевшая заглянуть в его одинокое сердце своими до черноты синими глазами, она словно околдовала его. В ушах его все еще звенел ее мелодичный голос.

Уезжая, он ничего не стал ей объяснять, лишь пообещал непременно еще раз побывать у них в Березовой Рудке и написать ее, Ганнин, портрет. И обещание свое он конечно же выполнит. Но пусть Ганнуся извинит его — это будет через некоторое время, А пока держит он путь в Яготин.

Над горизонтом все шире расползалась фиолетовая туча, а позади нее небо было уже исполосовано серыми прядями дождя. В лицо повеяло свежестью. Тарас оглянулся.

— Мы вовремя сбежали, — сказал он. — В Мосевке уже ливень.

Капнист озабоченно посмотрел вверх:

— Боюсь, что гроза нас все-таки догонит.

Яготинский парк тянулся на несколько миль вдоль огромного озера, и казалось, что между толстыми стволами деревьев светится не водная гладь, а бездонная небесная даль.

Остановившись у ворот, Капнист и Шевченко пошли прямой тенистой аллеей, напоминавшей зеленый туннель. Вот в далеком просвете мелькнул белый фасад дома. И Капнист, быть может желая нарушить какую-то слишком уж напряженную тишину, принялся рассказывать необычайную историю этого дворца.

Сначала этот дом возвели в Киеве, на Печерских горах, откуда открывался прекрасный вид на заднепровские дали. Поставил его дед княгини гетман Разумовский, екатерининский вельможа, а в прошлом простой казак с Черниговщины, из Козельца, Кирилло Розум. У него был хороший вкус, и дом получился на славу — просторный и красивый.

И как раз тогда на юг через Киев проходили войска, и киевский комендант сообщил, что он должен будет разместить солдат и в доме Разумовского. Кто-кто, а отставной фельдмаршал знал, сколько хлопот и убытков принесет этот постой. Для видимости хозяин дал согласие, а тем временем во владения Разумовского помчался гонец. К ночи оттуда прибыл длиннейший обоз — три тысячи подвод. За одну ночь дом разобрали, перевезли в Яготин и поставили на таком же, как и днепровский, живописном берегу небольшой речушки Супой.

— Все произошло как в сказке, — усмехнулся Капнист. — Махнул волшебник палочкой — дома не стало, махнул второй раз — дом в другом месте, за добрую сотню верст.

— Да, руки человеческие все могут, могут и так махнуть, — как бы в шутку произнес Тарас, — что от этих домов и вовсе следа не останется. Тоже как в сказке.

Капнист искоса взглянул на него и, хотя хорошо понял намек, все же ничего не сказал, лишь помрачнел и насупил свои черные косматые брови.

Какое-то время шли молча. Неожиданно из боковой аллеи показались две женщины — старая и молодая, очень похожие одна на другую и внешним видом и одеждой.

— Княгиня с дочерью Варварой, — сказал Капнист.

Княгиня сразу заметила их и подняла лорнет. А Варвара шла, о чем-то задумавшись, и, казалось, ничего кругом не замечала.

Тарас обратил внимание на тонкие черты ее продолговатого бледного лица, красивый выпуклый лоб, горделиво поставленную небольшую головку с тугим узлом сколотых на затылке кос.

Внезапно налетевший сильный ветер дерзко рванул подол ее легкого платья.

— Кажется, нас все же догнала гроза, — сказал Капнист. — Посмотрите на небо. А дамы небось вышли на прогулку и не замечают, какая коварная туча нависла над ними.

Ветер шевельнул кроны деревьев, и вот уже весь парк, словно не желая мириться с такой бесцеремонностью, сердито зашумел, заволновался.

Капнист быстро подошел к дамам и учтиво поклонился. Княгиня и Варвара узнали его.

— О, дорогие мои, скорее возвращайтесь домой, — обеспокоенно посоветовал Капнист. — Сейчас начнется дождь.