Грянул оркестр. Тарас подошел к Волховской и, как полагалось по ритуалу, пригласил ее на танец. Конечно, где уж там было старухе пройтись в лихой кадрили по огромному, сверкающему огнями залу — она ведь едва переставляла ноги, а под руки поддерживали ее молоденькие племянницы. Но она признательно улыбнулась Тарасу и передала свою почетную обязанность одной из самых красивых молодых женщин Ганне Закревской.

Ганна совеем недавно вышла замуж за человека почти вдвое старше ее, богатого брата Виктора Закревского — Платона Алексеевича, у которого была в Березовой Рудке, неподалеку от Яготина, большая усадьба.

Совсем юная, с трогательно тонкой белой шеей и гладко уложенными темно-русыми волосами Ганна доверчиво кивнула Тарасу. И когда он заглянул в ее темно-синие глаза, что-то в груди его вздрогнуло, и потом весь вечер он чувствовал себя неестественно возбужденным и нежданно счастливым, потому что все время видел перед собой эти глаза.

Он думал, что, пожалуй, даже и божественному Рафаэлю не снилась подобная красота и гармония. И в то же время в прелести Ганны не было ничего общего с эталоном общепризнанной красоты, ее красота была самобытной.

На балу были еще две Закревские, сестры Платона Алексеевича — Софья и Мария, обе гораздо старше Ганны, его жены. Софья пописывала, повести ее публиковались в столичных журналах. Она повела разговор о литературе и спросила мнение Шевченко о современных романистах.

— Молодые наши романисты любят щегольнуть оригинальностью на французский лад, убежденные, что они оригинальнее самого полубога Дюма, — сказал Тарас. — И несомненно, в какой-либо из их повестей вы найдете описание если не столичного, то уж непременно провинциального бала со всеми подробностями по поводу туалетов, бесед и даже самих персон.

Софья охотно подхватила этот шутливый тон:

— А вы, побывав на этом балу, не напишете ли нечто на свой лад?

— О, нет. Все балы уже описаны. Начиная с того, что был на фрегате «Надежда», до русской «пирушки» на немецкий манер.

Вскоре начался концерт, и они — опять-таки с Ганной — исполнили дуэтом народную песню:

Зал сверкал огнями. Над парком время от времени вспыхивали фейерверки. А потом до самого рассвета Тарас бродил темными тропинками с де Бальменом. Яков, сдержанный и деликатный офицер, сверстник Шевченко (ему тоже пошел тридцатый), увлекался живописью.

Тарасу он признался, что вместе со своим родственником, известным художником Башиловым, они взялись иллюстрировать «Кобзаря» и «Гайдамаков».

— Спасибо, — слегка наклонил голову Тарас.

Яков, вглядываясь в Тараса выразительными серыми глазами, обстоятельно рассказал, что и как они намерены изобразить.

Два дня промелькнули в шуме и шутках, пылких спорах и задушевных беседах в просторных комнатах, в тихом сумраке вековых деревьев, над живописным прудом.

С Ганной Тарас виделся несколько раз, и взглядами они сумели сказать друг другу многое.

А когда им снова довелось сидеть рядом за столом, Тарас не сдержался и попросил у Ганны на память голубой цветок, один из тех, которыми было оторочено ее платье. Чувствовал, что вскоре им придется расстаться.

Ганна, смеясь, отказала. Тогда Тарас все же ухитрился украдкой отколоть понравившуюся ему незабудку. Ганна заметила это и уже очень серьезно сказала:

— Я знала, что вы так сделаете, — и приколола цветок к сюртуку Тараса.

Он благодарно посмотрел в ее глаза и подавил вздох: ведь могла же Ганна встретиться ему раньше, до того, как стала женой надменного и ограниченного помещика. Но тогда она, простая казачка, разве попала бы сюда, на этот роскошный бал, разве сидела бы среди богатых и знатных! Конечно, нет. Да и он тоже здесь не был бы гостем.

Тарас незаметно выбрался из-за стола и вышел в парк. Там на берегу небольшого живописного озера, скрытого густыми раскидистыми ветвями плакучих ив, он уселся на старый, замшелый пень.

Бережно положив на ладонь незабудку с платья Ганны, он долго рассматривал ее, словно была она волшебной, и думал о Ганне, и вспоминал ее глаза, милые ее черты.

Вывел его из задумчивости неожиданно прозвучавший густой баритон:

— Так вот где нашли вы спасенье от наскучивших друзей!

Тарас обернулся. В нескольких шагах от него стоял среднего роста, плечистый, со смолисто-черными вьющимися волосами мужчина лет пятидесяти, с лицом, казавшимся некрасивым то ли из-за слишком широких, сросшихся на переносице бровей, то ли из-за косящего правого глаза.

В последнее время с Тарасом часто заводили разговор незнакомые люди, и он перестал этому удивляться. Но цветок машинально спрятал в карман.

— Я давно хочу вас увидеть именно таким, какой вы сейчас, — продолжал незнакомец, подходя ближе. — Серьезным и задумчивым. По всей вероятности, именно такое состояние для вас наиболее естественно.

Приглядевшись, Тарас вспомнил — да это же Капнист, Алексей Васильевич, сын известного поэта-сатирика, автора известной «Ябеды», который имел усадьбу на Полтавщине и был другом Ивана Котляревского. С Капнистом знакомил Тараса Гребенка.

Шевченко поднялся с пенька, и они неторопливо двинулись по узкой дорожке. Капнист уверял, что давно уже собирается ближе познакомиться с Шевченко, потому что слышал о нем много необычного, привлекательного, но…

— …вы, кажется, предались развлечениям, и я потерял уже было надежду увидеть вас не в амплуа заурядного светского молодого человека, а в вашем подлинном облике одного из лучших поэтов всея Руси.

Разговорились. Капнист вспомнил своего деда: Петр Христофорович Капнисос был героем восстания греков против турецкого ига, а потом женился на украинке и жил на Полтавщине.

— О нашей усадьбе написал отец мой Василий Васильевич, вот эти строки:

В этом скромном доме бывали Пестель и Муравьев-Апостол, Сергей Волконский, Котляревский и Щепкин, которого избавил от рабства князь Репнин.

Когда же Капнист узнал, что Шевченко намерен побывать не только дома, в родной Кирилловке, но и в Яготине, чтобы сделать там копию с портрета князя, Алексей Васильевич сразу оживился. О, он будет очень просить сделать такую же копию и для него. А что касается поездки в Яготин, то они вместе могут хоть сейчас отправиться к Репниным.

И вот снова карета мягко покачивается на извилистой степной дороге, среди густых посевов, поднимая за собой длинный шлейф пыли.

Парит, будто перед дождем. Громко жужжат над лоснящимися крупами коней назойливые слепни, поскрипывают высокие кованые колеса и не стихает рокочущий баритон Капниста.

Алексей Васильевич доволен. Он и не надеялся, что все уладится так вот просто и хорошо — он сам привезет Шевченко к Репниным, которые, несомненно, обрадуются такому столичному гостю и будут за него благодарны. А ведь он, Капнист, считается близким другом этой семьи и очень дорожит ее благосклонностью.

По пути, беседуя с Тарасом, который и говорил и слушал довольно рассеянно, Капнист упомянул о декабристах. Он никак не предполагал, что это упоминание и то, что и сам он был декабристом, даже сидел когда-то в Петропавловской крепости, так подействует на Шевченко. Вообще-то он, Капнист, старался об этом не вспоминать, и, тем более, никак не думал рассказывать об этом, особенно малознакомому человеку, но Тарасу почему-то сразу же решил довериться и, как ни странно, почувствовал даже немалое удовольствие от воспоминаний, которых упорно не касался годами.