В сердце будто тоненькая острая иголка кольнула, неприятный холодок прошел по спине. Мы попали в коридор между двумя наступавшими цепями гитлеровцев.

Шансов на спасение у нас, по существу, никаких. Впереди, от шоссе, слышался рев танковых моторов, орудийные выстрелы, пулеметная дробь. Позади, все ближе, — топот сотен солдатских сапог. Мы уже стали различать отдельные выкрики, сигнальные свистки офицеров.

Бойко вытащил из кармана наган, сунул его за пояс. Калганов поставил на боевой взвод карабин, Меня по-прежнему мучила мысль: «Погубил друзей. Не выполнил задание. Эх ты, лейтенант Иволгин!»

Сокол бросился ко мне. Я увидел, как что-то изменилось в его глазах.

— Ты знаешь мой адрес. Я — твой… В случае чего напиши в Клявлино. — Обхватил мои плечи. Шепнул: — Прощай, Толя. — Обнялся с Калгановым. Подошел к Бойко.

«Неужели конец?! — не покидала мысль. — А что если к шоссе?»

Бойко, словно угадав мою мысль, как-то просто по-будничному сказал:

— Хлопцы, давайте-ка к шоссе… А там дело покажет.

Дмитриев и Калганов, подхватив меня под руки, потащили к дороге. По лесу покатилось эхо первого пристрелочного выстрела из танковой пушки. Танки, подминая кусты, шли развернутой цепью в тучах пыли вдоль шоссе.

Невдалеке от дороги лежали кучи старого хвороста — следы довоенной еще «гигиенической» вырубки. Разведчики быстро укрыли меня под одной из таких куч, под другой — Бойко. Завалив хворостом Калганова, последним спрятался Сокол. Это была идея Бойко.

У меня в руке зажата противотанковая граната — на случай, если обнаружат. Ее сунул мне Калганов. Это была та самая граната, которую из Брянского леса в мешке принес связной. Теперь она может пригодиться.

«Как это я забыл о валежнике? Ведь у меня уже возникала мысль, что в нем при случае можно укрыть засаду. А тут забыл… Хорошо, что Бойко не растерялся». Он, наверное, хотел воспользоваться плотной пеленой пыли у дороги. Прикрываться ею, как дымовой завесой, и проскочить через шлях…

Конечно, укрытие из хвороста ненадежное. Могут обнаружить каждую минуту. И обязательно обнаружат, если у гитлеровцев есть собаки. И все-таки я благодарен Бойко.

В каждом из нас теплится надежда: может быть, спасемся? Мы лежим «под ногами» наступающих и, наверное, поэтому не привлекаем внимания: кучи хвороста подальше от дороги обстреливаются и поджигаются.

Во второй половине дня разморенные зноем и трудным маршем враги стали двигаться медленнее.

Танки прошли. Их урчание и пушечная пальба еще доносились до слуха. Мимо нас лениво полз обоз. Огромные битюги яростно отмахивались от слепней куцыми хвостами. Тяжелые военные повозки прогрохотали по пыльному лесному большаку.

— Вылезай! — крикнул Сокол.

Он, как наблюдатель, находился чуть в стороне от нас и заметил, что как раз настало время прошмыгнуть через шлях. Мы поняли его, медленно поползли по обочине дороги, пересекли шоссе. Минут через пять свернули в густой кустарник.

Мы были почти спасены, но, надо же тому случиться, нас заметил кто-то из обозников, уже когда мы были по другую сторону шляха. Солдаты подняли стрельбу.

Как назло, я истратил весь запас сил и теперь, в решающий момент, оказался неспособным идти.

Калганов подставил широкую спину, я взобрался на нее. До нас доносился треск кустарника, где-то совсем недалеко слышался топот ног. Нас настигали.

Никогда в жизни ни до, ни после этого часа, мы не напрягали столько сил, моральных и физических. С Бойко сбило фуражку веткой или пулей — неизвестно. Но он даже не заметил этого. Калганов старался продраться сквозь густой кустарник, чтобы уйти от погони. Он задыхался, начал спотыкаться и, казалось, вот-вот упадет.

— Передохни, Коля, я пойду сам. Иначе обоим конец. Отпусти, говорю!

Меня подхватили под руки Бойко и Сокол.

— Потерпи немного, браток, — уговаривал Бойко. — Теперь, считай, ушли. Огонь-то не прицельный, нас не видно.

Калганов никак не мог отдышаться.

— Я прикрою. Но вы не мешкайте, — и тотчас заговорил его карабин.

Мы резко свернули в сторону, пули роем летели нам вдогонку.

— Еще немного, лейтенант, — тяжело выдохнул Бойко. — Ты сам говорил, речка близко… За речкой нас не достанут.

Наконец, вот она, речка. Кое-как перебрались через нее, углубились в чащу и дальше, дальше, в большой, вековой Брянский лес, прочь от шляха с солдатами, туда, где нам не страшны ни танки с пушками, ни солдаты с пулеметами.

На некоторое время я был выброшен из вихря событий: лежал в госпитале возле Смелижа — нашего партизанского аэродрома. Нога заживала медленно, и я тяжело переносил свое безделье.

Где-то недалеко партизаны вели упорные бои, обороняя Брянщину. Тридцать тысяч человек, способных держать оружие, откликнулись на призыв подпольных райкомов и обкомов партии. Тридцать тысяч народных мстителей встали на защиту родного края. Три недели беспрерывной бомбежки, артиллерийского обстрела и танковых атак выдержала «лесная армия».

Враг медленно, но неуклонно продвигался вперед, занимая партизанские базы, выжигая лесные села. Уже был захвачен аэродром орловских партизан восточнее Смелижа. Огонь и дым зловеще поднимался над лесом, заслоняя солнце, затемняя небо. Зарева пожарищ наводили ужас на жителей районов. Кольцо блокады все туже опоясывало леса…

Враг торжествовал, предчувствуя близкую победу: не будет больше постоянной опасности в тылу! Снова можно сосредоточить усилия на востоке. К большевистской столице, к Москве! И продолжал наращивать удары…

Самые боеспособные отряды: Ковпака, Сабурова, Дуки, Покровского, Гудзенко, Кошелева и бригада курских партизан — в одну из ночей сняли оборону и открыли широкие ворота немецким полкам. Озлобленные громадными потерями и длительным упорством партизан, а теперь ослепленные близкой победой, враги устремились в эти ворота и попали в ловушку.

В лесной чащобе, где танки лишены маневра, а артиллерия — подвижности, партизанам удалось отсечь пехоту, расчленить на мелкие части и прижать к Десне. Разгром врага на этом участке был полным, угроза уничтожения партизанского края ликвидирована…

Об этом рассказали мне Сокол и Калганов, когда навестили меня в госпитале после боев.

Многие бойцы сложили головы в те страшные дни. И все же партизанские отряды выстояли.

Брянские леса, на страх фашистам, вновь остались оплотом партизанской войны, вторым фронтом.

Борьба приняла еще более широкие масштабы, новые формы, с новыми, небывалыми задачами. Их поставил отрядам украинских партизан Центральный Комитет партии Украины через своего посланца — Ивана Сергеевича Бойко.

Южная кромка Брянского леса опоясана разноцветными огнями. Ракеты пронизывают звездный полог неба, останавливаются над темным шнурком горизонта и, рассыпавшись на сотни раскаленных шариков, скатываются на зубчатые вершины застывших деревьев. Желто-багровые снопы разрывов вкрапливаются в темноту летней ночи, раздвигают ее и медленно опадают на перепаханную снарядами землю. Елочными фонариками скользят трассирующие пули. Мрачные зарницы полыхают над батареями.

В напряженном мозгу мгновенно фиксируется кажущийся на вид безобидным фейерверк: ведь любая красиво светящаяся точка несет в себе смерть. Где-то внутри, в самых сокровенных тайниках своего существа слышу, как копошится беспокойный червячок, терзает сомнениями. Назойливая мысль сверлит мозг: «Ни звездного неба, ни тебя самого, может, не останется сегодня… Если ты удачно прошел через заставы и засады, благополучно прорвался с Бойко в Брянские леса, то это совсем не значит, что та же удача будет сопутствовать тебе и на обратном пути…»

Но тут же поднимается протест: «Врешь, выживу, пройду сквозь все и вернусь на Волгу! Мне всего двадцать с небольшим, я еще и жить-то как следует не начал…»

Мы лежим возле шляха. Ждем, когда предутренний туман поднимется над урочищем, скроет нас от окопов, где притаились немцы. Мы — это капитан Бережной, его помощник саратовец Алексей Калинин, радистка Дуся, мои верные друзья — разведчики Сокол и Калганов и еще полтора десятка автоматчиков. Это десантники, заброшенные в Брянские леса разведывательным управлением фронта.