— Дрожжи продаешь, дядя, боишься? А ты не робь: кроме смерти, ничего не будет. — Усмехнулся: — Выкладывай как на духу. И про немцев, и про партизан. Тогда не прогадаешь. Только правду, на том и поладим.

Железнодорожник сообщил все, что знал о немцах и о партизанах. Несколько дней назад партизаны Сабуровского отряда форсировали реки Судость и Десну, налетели на гарнизон райцентра Гремяч. Убили немецкого генерала, оказавшегося там проездом. Когда из Новгорода-Северского гитлеровцы подтянули подкрепление с тремя танками и пушками, сабуровцы умышленно побежали. Оставили сильную засаду у опушки леса, подорвали на минах все три танка и разгромили зарвавшихся преследователей. Сейчас по селам размещены войска — много пулеметов и минометов. Днем мадьяры занимаются покосом. По ночам бросают ракеты. Охраняются надежно. На сенокос выгоняют все взрослое население и даже детей.

Положение наше усложнялось. Покосы проводятся как раз в той полосе, где мы наметили переход в партизанский край. Размах работ, проводимых противником, весьма широк, скрыться будет негде. Нас неизбежно обнаружат. Оставаться возле казармы тоже нельзя: черт его знает, этого обходчика, можно ли ему довериться? Люди воюют, а он косой помахивает возле дома и молочко попивает!.. Надо идти.

Мы продолжаем путь. Я уже еле-еле переставляю ноги. Дмитриев чувствует себя не лучше. Мы с ним задерживаем товарищей, но что поделаешь? В разведке все бывает…

В лощине показался хуторок, утопающий в зелени садов. Кроме этой вот зелени, теперь до самого Брянского леса не встретим ни одной рощицы, ни одного деревца.

Решили день переждать на ржаном поле, что начинается сразу же за огородами.

— Отдыхайте! — сказал я. — Покараулю вас. Все равно не уснуть: нога не даст.

Стоило только людям прилечь на теплую землю, как они тотчас же уснули мертвым сном. Усталость свалила и Бойко — самого выносливого из нас. Трудным оказался наш путь…

Я разбинтовал ногу и совсем упал духом. Нога распухла как бревно. Темно-фиолетовое пятно украшало то место, где положено быть коленной чашечке. Смочил водой из фляжки платок, приложил к ушибу. Вот ведь угораздило!.. Оставаться нельзя и двигаться невозможно. Незавидное положение.

Июльское солнце жгло нещадно. Казалось, время остановилось и солнце никогда не сойдет с зенита. Хотелось пить, но фляга пуста — вода истрачена на примочки.

Рядом, на покосах кричали солдаты, ругая жителей. Переговаривались между собой, смеялись. Этот смех злил, доводил до бешенства, до исступления. Еще немного и я, наверное, стал бы в них стрелять.

Боль между тем усиливалась, начинало лихорадить. А день был таким утомительным и долгим!.. Скоро ли придет спасительная темнота и прохлада? Уйди, солнце! Ты мне растопило мозги, высушило внутренности, ты на жарком огне испекло мою ногу…

Солнце не ушло, оно померкло для меня: я лишился чувств. Сколько пролежал в обмороке — не знаю… Должно быть, долго. Вокруг стояла чуткая, звездная ночь. Калганов лил мне на голову воду, черпал ее фляжкой прямо из ручейка. Значит, меня перетащили с поля на луговину.

— Мы понесем тебя, лейтенант. Васе стало лучше, он отдохнул. Ты не будешь тревожить ногу, и через день-другой она заживет. Плясать будешь!

Мое молчание расценил по-своему.

— Не журись, голова-елова, и на носилках ты останешься проводником. Командуй, куда двигаться.

Противник начал наступление раньше того срока, о котором нас предупреждали Наумов и Анисименко. Всю «осадную» армию гитлеровское командование бросило на юг Брянских лесов. Мы оказались в окружении врагов. Пришлось резко изменить маршрут, вновь отойти в тыл, потом повернуть на восток и продвигаться параллельно кромке леса к Большой Березке. Село вошло в «зону пустыни». Немцы снесли его с лица земли.

По идее гитлеровцев «зона пустыни» должна сыграть роль своеобразной блокады партизанского края, отмежевать жителей от партизан и не дать распространиться народной войне на юг и запад.

Села предавались огню, жители — поголовному истреблению. Поводом к таким акциям служило появление в селе партизан. Но несмотря ни на что, жители всемерно поддерживали нас, помогали, сознательно шли на риск. Фашисты в ответ сеяли смерть. Так получилось с жителями Большой Березки — красивого и богатого села. Погреба, подвалы, колодцы, овощехранилище и даже силосные ямы были забиты трупами.

На широкой площади стояла виселица. Возле нее на растяжках из бельевого шнура прикреплена простыня с крупными буквами. Вася прочитал каракули:

— «Они были активистами большевистской вредительской и шпионской организации».

Гитлеровцы обычно не осмеливались заглядывать в такие места: боялись заразиться. Мы учли это, избрали местом перехода блокады Большую Березку — единственный участок, не занятый врагом. Но мы знали, что «враг хитер и коварен», как любил повторять Калганов, и мог подступы к этому могильнику и выходы из него заминировать. Особенно опасен шлях между селами Новая Гута и Старая Гута.

Уже под утро нам удалось выбраться из страшного места. И тут мы чуть не наткнулись на группу связистов — они тянули провод в сторону Голубовки. Там взлетали ракеты, слышалась пулеметная очередь, приглушенная расстоянием. Калганов обрезал провода, концы их заземлил: так труднее найти обрыв.

Дмитриев замедлил шаг, прислушиваясь к выстрелам. Мы тоже остановились.

— Не нравится мне эта стрельба, — как бы самому себе сказал Сокол. — Что-то раненько нынче всполошились фрицы.

— Проческа? — предположил Калганов. — А может, новое наступление задумали?

— Черт их знает.

Прислушиваемся.

Утренний туман скрадывает звуки, но, кажется, стреляют недалеко от нас.

— Как бы не нарваться на мины, — забеспокоился Дмитриев. — Лучше прямиком через болото двинуться. — Он вопросительно смотрит на меня. — Как, Анатолий? Времени, конечно, затратим больше, но зато это надежнее. А?

— Пожалуй, — соглашаюсь. — Только ведь…

Сокол понял мои сомнения.

— Ничего, справимся как-нибудь. Тебя опять на носилки приспособим.

Нам предстояло около десяти километров тяжелого бездорожья по болотистой топи, между густых кустарников, через сплошную завесу желтых водяных лилий и плотных зарослей камыша.

Пахло сыростью, мхом, прелым деревом. И снова, как на первой дневке, мириады мошкары. Я не выдержал и попросил спустить меня с носилок.. В голове стоял сплошной звон. То ли от голода, то ли от боли в ноге. А может, от комаров.

Время от времени Калганов нагибался, запускал руки в воду, вытаскивал корень камыша, очищал его, протягивал мне. Я покорно жевал сочный, мясистый корень, не чувствуя ни вкуса его, ни запаха.

— Ешь, голова-елова, пользительная штука: дикие кабаны за лучшее блюдо признают, от них жиреют.

Бойко и Сокол тоже жевали корни, время от времени останавливаясь, настороженно прислушиваясь. Стрельбы, кажется, не слышно.

Часов шесть переходили мы лесное болото. Когда выбрались на сухой берег, солнце стояло довольно высоко над лесом.

— Привал! — скомандовал Сокол. — Давайте выжмем одежду. Да надо шагать дальше. — Он подошел ко мне. — Как думаешь, Анатолий, далеко ли еще до шляха между Новой и Старой Гутами?

— Километров с десять. Может, чуть больше.

Сокол помрачнел.

— Скверно. — Постоял, что-то обдумывая. — Вот что, лейтенант, давай-ка опять на носилки. Надо спешить.

Под шелест листвы и мягкое покачивание самодельных носилок я задремал. Очень хотелось пить, горела голова, болела нога… Потом все куда-то исчезло, я провалился в темную яму. Пришел в себя оттого, что носилки не раскачивались. Мои товарищи к чему-то прислушивались.

— Не успеем, Иван Сергеевич, до шоссе еще…

Калганов не договорил. Издалека докатился слабый, еще глухой, но плотный гул. Он доносился со стороны Большой Березки, которая осталась за нашей спиной.

— Идут! — он повернулся к Дмитриеву. — Давай, Вася, бегом к шоссейке.

— Поздно! Там, — Дмитриев протянул вперед руку, — тоже немцы. Слышишь?