Сокол тоже не склонен был оставлять меня одного с людьми Бережного.

Не знаю, как бы я поступил, если бы под вечер возле железнодорожного моста через Ивотку нам не встретилась диверсионная группа хинельцев.

Старший группы Панченко вел партизан на ту самую «железку», где всего несколько дней назад мы заложили добрый заряд тола. Стоило ли еще раз идти туда? Может быть, лучше проникнуть на юг Сумщины вместе с Бережным? Заодно помогут боеприпасы нести. У нас порядком болели плечи и спины. А тут сразу пятеро помощников!

Панченко не колебался: с Бережным так с Бережным!

— Только надо сообщить на базу, что у нас изменились маршрут и задача, — попросил он.

— Все будет в порядке! — пообещал я.

Так я совершил вторую ошибку. О первой я уже говорил: это было минирование «железки».

— Какие новости в Хинельском лесу? — обступили мы Панченко, долговязого, нескладного детину из Эсмани.

— Новостей много.

— Были бы хорошими.

— Этим как раз похвалиться нельзя. Перво-наперво, от нас дезертировали Плехотин и Степановский…

— Когда?

— Как вы ушли, тут вскоре дошел до нас слух, что фашисты задумали большое наступление на партизан. Ну у Плехотина кишка оказалась тонка, не выдержал. Переметнулся в полицию. Теперь гуляет по Эсмани с пулеметом. Требует две сотни солдат и обещает выловить хинельских партизан. Мол, знаю все ходы-выходы партизанские. В награду за усердие Плехотину дали корову… — Панченко посуровел. — Плехотин похваляется, что это он зарезал пулеметчика Новикова возле Шилинки. Он и Чечеля на засаду навел…

— Вот стерва! — выругался Калганов. — Говорил я — прибрать его надо.

— А я не удивляюсь, — как всегда, спокойно сказал Сокол. — Капитан Наумов как-то говорил, что каждый трус в конце концов становится предателем. Вот Плехотин со Степановским еще раз подтвердили это. А в их трусости мы не раз убеждались.

— Да, теперь Плехотин может натворить бед. Он действительно многое знает.

— Он уже успел выдать фашистам нашего связного Цемберева, — подтвердил Панченко.

У меня сжалось сердце. Я знал Цемберева, он во многом помогал нам. На него всегда можно было рассчитывать. И вот его не стало…

— Роман Астахов и Коршок долго охотились за Плехотиным и Степановским, но те осторожны: знают, что их ожидает за предательство. Собрали вокруг себя человек тридцать полицаев — кроме тех, что в Фотевиже. И скачут по району, как собаки бешеные, голыми руками их не возьмешь, ночуют в каменной церкви, а днем пьянствуют и грабят партизанские семьи. Грозятся выдать всех до одного немцам.

— Неужели поисковые группы так и вернулись ни с чем? — воскликнул Сокол. — Уж кто-кто, а Роман Астахов…

— Говорю же, остерегаются вражины.

— Ничего, — недобро усмехнулся Калганов. — От нас не уйдут. Везде достанем.

Узнав о предательстве Плехотина и Степановского, я перестал колебаться: Сокол и Калганов должны быть на базе. Там они нужнее. Приняв окончательное решение, передал разведчикам устное донесение для Наумова и пакет для комиссара Анисименко.

— А Любе что передать? — спросил Калганов.

— Скажем сами, — перебил его Сокол. — Знаем небось.

Крепкие рукопожатия.

Последняя цигарка — «посошок» на дорогу.

— Спасибо, хлопцы, — растроганно говорил Бережной. — До новой встречи… Если живы будем, в долгу не останемся.

— Ладно. Долгие проводы — длинная дорога… Бывайте! — Дмитриев махнул рукой на прощание. — Ни пуха вам ни пера!

И опять трудные партизанские километры, новые опасности, неожиданности и лишения. Но каждый новый шаг приближал нас к цели, и это прибавляло сил.

Наконец последний день нашего пути с десантниками. Ночью мы уже без них пойдем на диверсию. Потом — обратная дорога в Хинельский лес, оттуда мы вышли с представителем ЦК Иваном Бойко более месяца назад.

Но на диверсию мы не пошли. И расстались не так, как надо бы. Все спутал нелепый случай. Впрочем, случай ли? Не много ли случайностей за последние дни? Может быть, мы сами причиной тому…

Смутная тревога закралась в сердце. Я без конца анализировал свои поступки и решения. У меня было такое чувство, что нас обложили со всех сторон, следят буквально за каждым нашим шагом. И все туже затягивается узел вокруг нас…

…На опушке леса, неподалеку от Глухова, на нас вышли из леса женщины-ягодницы. Оглядываясь, они торопливо перешли через старый противотанковый ров и прямиком, по пшеничному полю, кинулись на станцию. Вскоре со стороны Локтя послышались выстрелы из винтовок и короткие автоматные очереди.

— Не нравится мне вся эта история с дневкой возле хаты лесника, эти ягодницы и стрельба на станции, — сказал я Калинину.

— Да-а, день воскресный. Здесь может побывать еще не один человек, — согласился со мной Бережной. — Надо немедленно уходить. А вечером разведаем Локотский поселок — по карте он называется Передовик.

— Запасемся провизией и выйдем в район Шалыгинских лесов, — подхватил Калинин.

После памятного боя возле Ямпольского леса, когда мы чудом уцелели, Бережной стал считаться с нашим мнением. Но тут мы, кажется, подвели его: не надо было останавливаться здесь, возле хаты лесника. А все Панченко. «Я знаю здешние места, никто нас тут не увидит!..»

«А может, опасения наши напрасны и нет причин для волнения? Хорошо, если так…» Но чувство тревоги все сильнее охватывает меня. Бережной и Калинин тоже беспокоятся.

Оставив наблюдателей, — одного на поле, за рвом, второго — на опушке леса, — укрываемся в противотанковом рву, недалеко от опушки.

Костя Стрелюк подшивал к гимнастерке свежий подворотничок, Володя Савкин и Дуся растягивали антенну: приближалось время очередного сеанса. Надо было послушать фронтовую сводку. Бережной набрасывал текст, радиодонесения, готовясь сообщить о выходе в намеченный район действий. Алеша Калинин, сбросив гимнастерку и тельняшку, ожесточенно скреб безопаской щетину на подбородке. Лезвие было тупым, но Алеша, казалось, не замечал этого, приговаривая:.

— Ради этого чего не вытерпишь, — вторил ему Панченко.

— Тем более, что первая моя забота почти что… — Калинин не договорил. Радистка Дуся, сбросив наушники, горько заплакала.

— Ты чего? — бросился к ней Бережной. — Что случилось?

— Воронеж… — сквозь слезы выдавила Дуся. — Немцы ворвались в пригород.

Дрогнула рука Калинина. Из глубокого пореза побежала темная струйка.

Все замерли в угрюмом молчании. Не замечали того, что сидят в глинистой воде, выпачкались и промокли. Позабыли о том, что с утра ни у кого не было ни крошки хлеба во рту. Медленно тянулось время, еле-еле дождались сумерек.

— Пора в поселок, капитан, — говорю Бережному. — Разведать надо, что и как.

— И я с тобой, — решительно поднялся Калинин.

…Тренькала балалайка. Мы подошли. Парни внимательно оглядели нас, нехотя ответили на приветствие.

— Чужих в поселке нет?

— Если не считать вас, — нагловато усмехнулся один.

Нелюбезно встречают партизан… Здесь что-то не так!.. Но раздумывать некогда. Надо взять хоть что-нибудь из продуктов. Товарищи голодные, а нам еще предстоит нелегкий путь.

Оставив Калинина на улице, я завернул в крайний дом.

— Бах!

— Та-та-та!

— Тиу, тиу, тью!

Взрыв гранаты, пулеметная очередь.

«Засада! — похолодело в душе. — Хорошо, если группа Панченко не успела пойти следом за вами…»

Удар ногой в оконную раму, прыжок в палисадник и… запоздалый выстрел в спину. Еще прыжок. Оглядываюсь, пытаюсь понять, что происходит. Засада продумана врагами до мельчайших подробностей, но что-то заставило их преждевременно раскрыть себя. До сих пор не понимаю, почему меня не схватили в хате? Счастье, что выпрыгнул в окно, а не пошел через сенцы. Взяли бы живьем, как куренка. Где же Алеша? Что с ним? Почему безмолвствует группа Панченко?