— Верно, Иван Евграфович.

Калганов передал Наумову оперативную карту. Ее похитил Густав в штабе батальона перед побегом к партизанам: не хотел идти с пустыми руками.

— Займись, лейтенант, — приказал Наумов. — Изучи доскональнейшим образом расстановку вражеских сил.

Приняв документ, я оценил догадливость Густава: на карте условными значками были нанесены номера частей и подразделений «осадной» армии, основой которой был восьмой венгерский армейский корпус. «Осадная» армия продолжала наращивать силы, производить перегруппировку войск. Сопоставив недавние сведения своей разведки с новыми данными о дислокации противника, убедился, насколько точно, обстоятельно работает наша служба, созданная Наумовым.

Калганов, как и другие наши разведчики, знает, что какой-то интерес могут представить солдатская книжка, блокнот и даже обычное письмо. Поэтому он и передал захваченное письмо Наумову, а тот — нам. Это письмо мы с Соколом посмотрим позже. Теперь же предстоит изучение оперативной карты и разговор с Густавом: о замыслах противника может сказать только сам противник или документы его штаба.

Два полка 205-й пехотной дивизии заняли фронт от Новгорода-Северского до Середина-Буды. В самой Буде — штаб дивизии. Далее на восток развернулись части 102-й пехотной дивизии. В начале июля появилась еще одна 108-я пехотная дивизия. Теперь фронт «осадной» армии тянется от Новгорода-Северского через Севск до Локтя.

Вот уж истинно: близок Локоть, да не укусишь! Теперь там штаб корпуса.

Многое рассказал Густав.

— В каждом селе размещен гарнизон немцев, мадьяр или полиции с артиллерией или минометной батареей. Построены дзоты я бункера, окопы и ходы сообщений между ними. Каменные здания оборудованы как узлы сопротивления, на случай нападения партизан. В сторону леса подступы к селам минируются, натягивается колючая проволока. На ночь в поле выставляются посты и секреты. Устраиваются засады и «волчьи ямы» для перехвата партизанских разведчиков и связных. Среди солдат ходят слухи, — признался немец, — что командование готовит в скором времени новое большое наступление против брянских партизан. Вот я и хотел предупредить их об этом… Но теперь, наверное, вы сами передадите тем товарищам, которых я так и не увидел в Брянском лесу?

— Конечно, — успокоили мы Густава. — Но только ли поэтому ты, Густав, перешел на сторону партизан?

— Не только это. Главное в том, что мне не по пути с нацистами. Нам говорят о технике войны, — поясняет Густав, — а об ее общем смысле — ни слова. Но многие наши солдаты сами начали понимать этот смысл… Здорово помогли бои под Москвой!

— Так почему же они не переходят на нашу сторону?

— Боятся: семьи перебежчиков гестапо сразу уничтожит. У нас солдаты даже между собой не говорят об этом.

— О чем же говорят солдаты?

Густава перебил Дмитриев.

— Послушай, лейтенант, что пишет каратель, любитель поросятины. Письмо адресовано какой-то Катрин в Лейпциг. — Он стал читать, а я записывать текст письма.

— «…Наш карательный отряд, который обеспечивает тыл корпуса, брошенного на борьбу с партизанами, прошел рейдом по нескольким районам Сумской, Черниговской и Брянской областей. Были мы также в Белоруссии и на Курской земле. Через руки уполномоченного гестапо лейтенанта фон Гитмарштайна прошли сотни русских, украинцев и белорусов. А лейтенант в методах не стесняется. Мы сметаем с лица земли целые деревни, но — странное дело — это не действует. Мы убиваем этих проклятых партизан, не считаясь с тем, кто стоит перед нами, — взрослый или ребенок, женщина или мужчина, — а жители усиливают сопротивление. Некоторые солдаты допускают к ним непростительную мягкость. Таких солдат мы расстреливаем, как и русских… В городе Погаре я, как котенка, стукнул об угол жидовского выкормыша. Заодно прикончил и его мать. Пусть все знают силу непобедимой Великой Германии.

Между прочим, я писал тебе о награде. Я ее получил за действия в Погаре. И хорошенько отметил с оберфельдфебелем Куртом Шмультке…»

— Вот сволочь! — не выдержал Калганов, который забежал к нам на минутку. — О чем пишет женщине.

— Помолчи. И она, наверное, добрая штучка, если связалась с этаким бандюгой…

— «…А на днях ухлопал пойманного партизана и мальчишку — за агитацию. Они не боятся пыток…»

Я стиснул пальцы, кровь ударила в голову. «Вот, значит, где вынырнул этот вражина и палач — лейтенант фон Гитмарштайн! Мало с него Стародуба, забитого насмерть Хлапова, казненного Самусева, истерзанной Елены Жаркой и расстрела назаровских подпольщиков. Захотелось еще и детской крови?! — Во мне кипит холодное бешенство. Оно ослепляет, захлестывает душу. — Откуда берутся такие звери? Неужели женщина могла породить этих убийц?»

— Да ты совсем не слушаешь, — нарушил ход моих мыслей Вася.

— Извини, действительно, отвлекся. Читай.

— «…Достойно удивления презрение к смерти всех русских вообще, — читал Вася. — Мы не можем понять, в чем сущность их упорства. Большевистская пропаганда, что ли? Им уже и защищать-то нечего — ничего своего нет, все колхозное. А вот, поди же! Упорствуют. Хоть режь по частям, а мы и режем их, — они все равно твердят о своей будущей победе».

— Позвольте, я выскажусь, — вмешался Густав. Он сидел рядом с Соколом и читал письмо про себя. — Мне кажется, германское военное командование способно выигрывать отдельные сражения. Но если взять войну целиком, немцы ее проиграют.

Сокол перевел.

Это было сказано так категорично, что мы не удержались от улыбок. А Калганов похлопал по плечу Густава:

— Верно стратегуешь, голова-елова! Гитлер — капут!..

Пришла очередь рассмеяться Густаву.

— О-о, эту фразу знают не только солдаты, но кое-кто постарше. Там, — он поднял палец вверх, — господа тоже поговаривают об этом.

— «…Мне часто мерещится, что вместо одного убитого наутро встают трое живых. Так оно, в сущности, и есть… — продолжает читать Дмитриев. — Сказывается результат комиссарского воспитания. Голова начинает кружиться, теряешь веру в себя и поддаешься самым мрачным мыслям… Мадьярские части, которые находятся здесь, ненадежны. Могут подвести в самый трудный момент, как уже и делали не раз… Меня в последние дни мучают тяжелые предчувствия…»

— Предчувствия его не обманули, — подвел итог Анисименко, дослушав письмо. — Чего заслужил, то и получил. Это должно было произойти.

«Вот бы и фон Гитмарштайна изловить, — подумал я. — И посмотреть, как будет он держать ответ один на один перед партизанами…»

— Не думай много, голова лопнет! — хлопнул меня по плечу Калганов. — Лучше спросил бы о друзьях-приятелях…

— Ты это о ком?

— Да хотя бы о Петьке-цыганенке. Помнишь, в Погаре-то был?

Еще бы не помнить Погара и всего, что с ним было связано!

— У Петьки теперь слава громкая, на весь партизанский край!..

— Чем это он так прославился?

— В какой-то местный отряд попал. Кажись, в Суземский… Не в том суть. Стал разведчиком. И хвалят его и клянут… Стоит Петьке приметить доброго коня — непременно уведет. Ну, сам знаешь, лучшие кони в отрядах у начальства водятся. Ну вот, схватятся — нет коня! У начальника штаба или у самого командира отряда! Туда-сюда… На кого подумать? Ломают они, ломают головы. Дознаются: цыган здесь был. Начинаются розыски. Приезжают в Петькин отряд.

— Есть у вас цыганенок?

— Имеется…

— Коня нашего… как бы сказать?

— Понятно! Зовут Петьку.

— Брал коня?

— На кой прах мне твой конь нужен? У меня свой — красавец! Ветер! Пуля!.. Во какой конь, от немецкого полковника!

— Зачем же нашего угнал?

— Та хто его уводил, вашего клячу? Он сам причепился до меня, як той репей. Шагу ступить не дает. Куда я, туды он…

— Показывай, где конь.

Повздыхает, поскучнеет Петька, но возвратит коня.

Сраму через Петьку набрались в отряде — страсть. Сами не рады тому цыганенку. Но в разведке — зверь парень. Где хочешь — пройдет, чего хочешь — достанет.