Несколько дней Сокола и Калганова в отряде не было: в качестве парламентеров ходили к полицаям в села под городом Севском. Принесли много новых, интересных сведений о противнике, хотя задача им ставилась в этот раз весьма деликатного свойства…
Пока Сокол и Калганов перебрасывали дипломатические мостики к полицейским душам, к нам прибыл связной из Брянского леса. Принес категорический приказ Балашова: Наумову срочно привести всю группу в расположение отряда, то есть в Брянский лес. Да и не просто самим явиться туда, а… пригнать как можно больший обоз с продовольствием.
Нас смущает такое недомыслие: какого черта нам делать там, где сосредоточены тысячи, десятки тысяч партизан? И к тому же плохо обеспеченных продовольствием? Не лучше ли было поступить наоборот: весь Эсманский отряд перевести сюда, в Хинельские леса? И потом: попробуй-ка перейти летом с обозом через фронт «осадной» армии, когда и пешему-то это сделать трудно…
Комиссар разделяет наше возмещение.
— Без обозов мы не нужны, — усмехается он. — Нашему Балашову, как я понял, сала подавай, мучицы беленькой, самогона да медку… — Анисименко согнал с лица улыбку. Жестко закончил: — Воевать надо, расширять районы партизанские, а не отсиживаться в тех местах… Там без нас управятся, есть кому. — Анисименко нервно рвет листок газеты, свертывает цигарку. — Правильно нацеливает нас партия. Иван Сергеевич Бойко не на прогулку шел туда, в Брянский лес. Слово партии не так восприняли наши эсманцы: вместо того, чтобы всеми силами вырваться на просторы Украины, им подавай обозы с харчами через фронт «осадной» армии!.. Шутка дело, попробовали бы сами это сделать. Удивительно, как терпит возле себя Балашова командир отряда Ванин?
— Ничего, комиссар, — успокоил Наумов. — Мы не скоро пойдем на север. Наше место — здесь. Будем держаться, пока возможно. Нас уже двести человек, и мы шумим в стане врагов: захватили и повернули против гитлеровцев артиллерийскую батарею, почти десяток минометов, сколько станковых и ручных пулеметов… Это же силища!.. — Наумов прикурил от комиссарской цигарки, глубоко затянулся. — Вся эта огневая мощь направлена и действует против многих гарнизонов гитлеровцев: как-никак полдюжины районов нами контролируются — не шутка.
Капитан бросил окурок, втоптал в землю.
— «Осадная» армия не очень бы хотела иметь в своем тылу такую силу, как мы. Жаль, что штабники Ванина не понимают этого.
— По-моему, Балашов действует без ведома райкома и подпольного обкома. Не советуется с коммунистами. — Комиссар помрачнел. — Самодеятельность такая в общем деле только вредна. А мы с тобой, капитан, тоже хороши — надулись на Балашова. Давно надо бы сообщить в обком и о наших возможностях здесь, и о действиях эсманского командования… Нашли метод — отписываться на нелепые приказы!..
Наумов неопределенно пожал плечами.
— Субординация, комиссар… — помолчал, что-то обдумывая. — Наше место — здесь! — рубанул рукой. — И не будем торопиться в Брянские леса. — Посмотрел в глаза Анисименко. — А насчет партии — согласен с тобой, Иван Евграфович. — Надо делать, как велит партийная совесть. Пиши свое мнение, доложи в райком и обком партии. Там разберутся, кто прав.
Когда я вышел из штабного шалаша, Калганов передал мне несколько бумажек, состряпанных каким-то борзописцем под немецкую диктовку.
— Это нам вызов, голова-елова!.. Как говорится, в пику! Да ты вслух читай, не бубни себе под нос.
Читаю:
— «Командирам эсманской, севской и ковпаковской групп, находящихся в Хинельских лесах».
— Видишь, как считает противник, — поднял вверх палец Калганов. — И ковпаковцев к нам причислил. Гордись, лейтенант!
Тут надо оговориться. Среди нас действительно не было ни одного ковпаковца. Просто через Хинельские леса проходили разведывательные и диверсионные группы украинских отрядов. Мы с ними делились продуктами, частенько давали своих проводников, рекомендовали наиболее выгодные маршруты. А я, кроме того, вычерчивал схемы, заменяющие топографические карты, сообщал пароли, явочные квартиры и уж конечно оперативную обстановку вокруг Хинельских лесов и ближних районов. Хинельский лес в этом смысле является форпостом украинских партизан и в тот период сыграл немаловажное значение в общей народной войне.
Но вернемся к листовкам. Нам писали:
— «Командиры партизанских отрядов, для сохранения вашей жизни и для спасения многих руководимых вами людей германское командование предлагает вам явиться вместе со своими людьми и с полным вооружением в распоряжение комендатуры Хутора Михайловского. Вам и людям вашим будет дарована жизнь. Срок для явки в комендатуру и выхода из леса дается ВОСЕМЬ дней, то есть до 25-го июля 1942 года, после чего будет уже поздно.
г. Середина-Буда».
Спор между хинельскими командирами и эсманцами решался… нашими врагами. Они сами оценили действия наумовцев!..
— Вот как запели, голубчики, — не выдержал Дмитриев. — А в первые дни войны, я помню, фашисты сбрасывали с самолетов такие листовки:
— Они, голова-елова, так перли, что многие страны Европы не смогли устоять…
— Стишки бросали вперемешку с бомбами. Насмешки строили… Были уверены в победе. Не просто в победе, а в молниеносной войне, — поправил Сокол. — Теперь, видите ли, решили пожалеть нас! Даже жизнь даруют! Вот ведь какие щедрые!..
— А мы все сидели здесь да раздумывали: куда бы ее приспособить, эту самую жизнь: то ли себе оставить, то ли фрицам подарить! — подал голос Коршок.
— Стой, Вася, — вмешался Калганов. — Дай лейтенанту еще вот эту писульку осмыслить. Первая, кажись, не задела струн в его душе.
Вторая листовка оказалась не лучше первой.
— Чего они там вещают? — спросил Илюша Астахов. Не желая ударить лицом в грязь перед Коршком, он подбирает «ученые» слова.
— Велят тебе идти к коменданту в Хутор Михайловский на чашку чая.
— Ну да? — недоверчиво смотрит на Калганова Илюша. — Как — к коменданту?
— А вот слушай как. Может, и потянет на чаи…
Читаю обращение немецкого командования к партизанам и красноармейцам в партизанских районах.
— «Прекратите бесполезную борьбу, вы окружены! Кто добровольно перейдет к нам и в плену будет себя хорошо держать, тот возвратится к своей семье. У вас нет больше времени для раздумывания. Спасайте вашу жизнь!»
— Точка, братцы! Яснее не скажешь: мы их лупим почем зря, а они кричат: «Сдавайтесь!» — Сокол хохочет. — Ну и ну-у!..
— А вот еще бумаженция. Похлеще первых. Читай, голова-елова.
Из-за спин виднеется голова Анисименко. Комиссар вытягивает шею, стараясь не пропустить ни слова из того, что пишут наши враги.
— Читай, читай, лейтенант. Пусть люди учатся уму-разуму.
Грязно-серая бумажка с мелким шрифтом. Над словом «ПРОПУСК» распростерлась когтистая хищная птица со свастикой. По мере того, как я читал пропуск, лица слушателей становились все более суровыми. Только Калганов сохранял чувство юмора.
— Мы уже являлись к фрицам, только комендант Хутора Михайловского от нас так драпанул, что пятки в задницу втыкались!
Анисименко ждал, когда люди выговорятся, изольют душу, перекипят. Потом тихо, так, вроде бы про себя, заметил:
— Ответить бы надо. Только не фашистам. Обратимся к народу.
— Во! — крикнул Коршок. — Пусть люди знают НАШУ правду!
— Верно, голова-елова! Правду! Тяжелую, но честную, без прикрас и без посулов!
— Пиши, лейтенант! — раздались голоса.
Партизаны устроились на снарядных ящиках, лотках с минами, прямо здесь же, на поляне. Каждый предлагал свою мысль, вставлял свое слово.
— Как запорожские казаки турецкому султану писать собрались, — улыбался комиссар, усаживаясь возле Илюши Астахова. — Как начал, лейтенант?