Машина остановилась, свернув в кювет, мотор работал на малых оборотах.

— Итак, господин Гуримов, игра окончена. Хотите откупиться?

— Цена?

— Правда. Только она может спасти вас.

— Я хотел бы получить гарантии. И, прежде всего, выяснить, кто затянул меня в эту ловушку.

— Мысль вызвать вас в Фотевиж к больному немецкому солдату Густаву Кранке подал ваш друг, Плехотин.

Гуримов вскинул удивленные глаза. Сокол пояснил.

— Да, да, господин Гуримов. Не удивляйтесь, Плехотин — наш агент. Он же сообщил нам, какие уколы вы, по заданию гестапо, готовились привить населению…

— О-о, черт! — заскрипел зубами Гуримов. — Какая подлость!

— Кстати, вы ведь не один такой «фельдшер», которому гестапо дало задание заразить население? Так ведь?

— Я этого не знаю.

— Вы, Гуримов, забываете о цене своей шкуры. Говорите правду. Фамилии, клички, участки действия?

— Слово благородного человека, мне ничего об этом неизвестно.

— Ну насчет благородства… — хмыкнул Сокол. — Какой препарат используете для прививок?

— Точно не знаю. Мы должны были, как я предполагаю, вызвать эпидемию чумы. Или холеры.

— Зачем?

— Чтобы перекинуть эпидемию на партизан и таким образом покончить с ними: не мытьем, так катаньем!

— Вот оно что-о! Чисто работаете, господин Гуримов. — Дмитриев взвел пистолет, отобранный у гестаповца. — Ну, вот что… Выходите-ка на свет божий, служитель медицины… Вы, Густав, тоже.

Шофер рванул машину с места, и только темное облачко пыли поднялось там, где она стояла.

— Зачем отпустил? — недоумевал Густав.

— Машина нам не нужна, а шофер — мелкая сошка, чтобы пачкаться об него, и потом, он окажет нам услугу. Расскажет в городе о Плехотине. Его, как партизанского разведчика, расстреляют сами же гестаповцы.

Гуримов понял, что его дважды перехитрили. Понял и то, что так удачно начавшаяся карьера фиктивного фельдшера на этом заканчивается…

Мы стремились расширить зону действия нашей разведки. Этого требовали и интересы фронта. Подпольный обком нацеливал нас на дальние районы. Надо было помочь подпольным группам связаться между собой, с обкомом и подпольными райкомами Сумщины. Кроме этих задач, разведчики обычно «наводили на местах революционный порядок», как любил говорить Калганов. Под этим подразумевалось уничтожение особенно опасных чинов и гитлеровских приспешников.

Сокола мы берегли для более «тонкой» работы. Но иногда, для «встряски», как говаривал сам Дмитриев, он отпрашивался у Наумова или Анисименко и вместе со своим неизменным напарником Густавом Кранке надолго исчезал. Возвращались они только ночью, обходя наши заставы и секреты. Иногда Сокол брал «на выучку» молодых разведчиков. Несколько раз с ним ходили Илюша Астахов и Коля Коршок. А у Сокола было чему поучиться: работал поистине «тонко» и «деликатно», залюбуешься.

Калганов, наоборот, любил действовать «с шумом» и часто переключался на «малую войну» с полицаями. У него появились новые друзья — старшина Виктор Жаров, бесшабашный и несдержанный, отчаянный Володя Шашков, родственник Любы, и ровесник Илюши — Вася Ветрюченко.

— Ну и подобрал же себе друзей наш Калганов, — сказал как-то Наумов, и было непонятно, то ли нравятся они ему, то ли нет.

— Рыбак рыбака видит издалека, — вставил Анисименко. — А вообще-то хлопцы добрые, Михайло Иванович, ничего не скажешь.

— Хорошие-то они хорошие. Это верно. Но не слишком ли много треска подняли в округе?

— А чего им скрываться? — возразил Анисименко. — Мы же партизаны… И этим все сказано.

— Ну-ну, — неопределенно промолвил Наумов. — Шумите… Лучше бы поучились у Романа Астахова. Я уж не говорю о Дмитриеве. Вот это — высший класс.

Роман Астахов на самом деле был врожденным разведчиком и наездником, каких я мало видел. Мы помогли ему сколотить конную группу, постепенно она выросла до взвода. Конники выполняли самостоятельные задачи.

Бывало так, что вся наша разведка садилась на коней и все вместе, человек до пятидесяти, внезапно налетали на полицейский гарнизон, истребляли его и исчезали. Ходили конники и в длительные рейды. В этих случаях непременно ехал с ними и я. Несколько раз присоединялся к нам капитан Наумов. Комиссар оставался на базе.

Хозяйственники Артема Гусакова — наша «девятая нестроевая» — заготавливали зерно, закладывали тайники, маскировали ямы. Старик Гусаков был рачительный хозяин. Он привез в лес конную молотилку, мельницу, открыл сапожную и портняжную мастерскую, стал даже поговаривать о своей кузнице.

Артем мог приспособить к делу любого человека: старого и малого.

— Учись в «девятой нестроевой», — распекая нерадивого партизана, говорил комиссар Анисименко. И без всяких скидок отправлял «штрафника» на несколько дней под надзор Гусакова. А тому только попадись!..

Стрелковые взводы, выросшие до рот, последние дни занимались уборкой хлебов. Отдельные из них были посланы в глубинные районы, где местные жители под их защитой дни и ночи проводили на поле.

Люба, Поля и остальные девушки переписывали листовки, обращения к населению, письма к молодежи. Потом сами же и распространяли их. У них было много добровольных помощников в каждом селе и на каждом хуторе. Их знали жители, ждали и оберегали от опасности.

Любу это не устраивало, ей хотелось быть участницей больших событий.

— Девчата справятся без меня, — доказывала она. — Поля вон останется. Мне нужно боевое задание. Понимаешь? — Подходила она близко ко мне, заглядывала в глаза. — Возьми с собой в разведку. Ну что тебе стоит? Или пошли с кем-нибудь…

Я пытался принять официальный вид.

— Работа с населением, Люба, — твое комсомольское поручение. Отменить его я не имею права.

Люба обижалась и еле-еле сдерживалась, чтобы не надерзить мне.

— Пожалуюсь комиссару, — грозилась она и шла к Анисименко.

— Опять не поладили? — понимающе улыбался Иван Евграфович. — Иволгин — известный бюрократ: лучше сам десять раз в разведку сходит, чем один раз тебя отпустит.

Люба вспыхивала.

— Да нет, Иван Евграфович, я ведь не жаловаться пришла. Отпрашиваться. Не одними же этими листовками жить. Правда ведь? Ну, скажите сами!

— Ладно, Любушка, ладно. Согласен. Давай вместе этого злодея уговаривать, может, смилуется… Сказано: и комар лошадь свалит, коли волк поможет!

Люба опять бежала ко мне. Она улыбалась. Я уже догадывался о решении комиссара, но все-таки ради формы спрашивал:

— Ну как?

— Хорошо!

От улыбки ли, от яркого ли летнего солнца, или от тайной радости, наполнявшей светом нашу жизнь, Люба хорошела на глазах. Может быть, оттого, что предстоящая разлука сулила нам счастье новой встречи…

— Жди, родной, — шептала она и легким шагом уходила к себе.

Жили девчата в одном шалаше. Они очень сдружились и поверяли друг другу свои нехитрые тайны. Люба мне не раз говорила о чувствах Полины к Николаю Калганову. А тому как будто невдомек: крепко присохла к сердцу Люба, не скоро, видно, оторвешь. Кроме Любы, знать никого не хочет, слышать не слышит. И срывается, наверное, из-за этого. Его много раз наказывали. Наказание он воспринимал как должное. На шутки товарищей отвечал серьезно: «Значит, заслужил…»

Я очень жалею Полину.

Маленькая миловидная брюнетка, с первого взгляда она не производила никакого впечатления. Но стоило узнать ее поближе, и тебе уже казалось, что более очаровательной девушки ты не встречал. Особенно чудесны ее глаза, серые, с темной каемкой ресниц. Пышные волосы свободно рассыпаны по плечам. Голос звонкий, серебряный, рассыпается колокольчиком, когда она, запрокинув голову, заливается смехом. Беззаботная, словно мотылек.

Многие парни именно так и думали о ней, решив приударить «на досуге», Полина же не замечала никого, кроме Николая. Она жила им, жила для него, и ни для кого больше это не было уже секретом, кроме самого Калганова.

Вот из шалаша показалась Люба с небольшим узелком в руке.

— Ну вот я и готова, Толя. С кем пошлешь?