— Идет сводная группа Сокола и Калганова. А пожитки свои спрячь, не пригодятся…

Группа Сокола направилась в многодневный поход на юго-запад области. Вернулись разведчики подавленные: погиб замечательный человек, польский патриот Густав Кранке.

Сокол в нескольких словах доложил, как это случилось. Уже на обратном пути, выполнив задание, разведчики сделали засаду на гитлеровских заготовителей. На Илюшу Астахова сбоку налетел здоровенный мордастый немец. Люба вскинула пистолет, выстрелила и… промахнулась. На какую-то долю секунды Густав опередил врага, прикрыв собой Илюшу…

Разведчики немало сделали, чтобы выявить подпольные группы, но так ничего и не добились: группы коммунистов, оставленные для работы в тылу, почти все истреблены. Сказалась неподготовленность к конспиративной работе.

Несколько активных сотрудников полиции, старост разведчики уничтожили, кроме того, разгромили имение одного помещика-фашиста.

— Это что-то новое, — заметил Анисименко. — Что за имение, какой такой помещик?

…«За особые заслуги» один гитлеровский офицер был награжден по приказу Эриха Коха. Наградой оказался бывший совхоз, названный имением. Все строения, службы, инвентарь, тягловая сила, а заодно и жители, проживающие на территории совхоза, перешли в полную собственность нового помещика. Поскольку сам офицер не смог воспользоваться имением — был убит в бою с партизанами, — править хозяйством приехал из Пруссии его отец, личный друг Эриха Коха.

Старый бюргер стал наводить в совхозе крепостные порядки. Как крайсландвирт — сельскохозяйственный комендант — помещик мог бы собрать по селам и МТС тракторы, машины, плуги и бороны. Но не захотел. Весной, когда началась пахота, он приказал впрягать в плуг… женщин и пахать на них. Пруссак забил насмерть несколько человек, отказавшихся работать на него. Но и этого ему было мало. Уверовав в свою силу, в то, что его власть над людьми практически не имеет предела, старый нацист приказал доставлять ему на ночь «спальных девок», вплоть до подростков.

Многие не выдерживали глумления, накладывали на себя руки. Матери пытались слезами умилостивить «пана», но тот собственноручно избивал их хлыстом.

Были попытки убить фашиста, но его особу охраняли свирепый пес-боксер и не менее свирепые охранники.

Последней жертвой была тринадцатилетняя девочка.

«Надо кончать с извергом», — решили разведчики. — Но как?»

— А просто, — ответил Калганов. — Наскочить на имение днем и захватить помещика. Днем он меньше опасается нападения…

— Да, другого выхода нет, — согласился Сокол.

Договорились, кому войти в группу захвата, кому в обеспечение, кто будет прикрывать отход, кто рвать связь.

— У меня есть кое-какие соображения, — выслушав разведчиков, сказал Густав. — Налет — это хорошо. Днем — тоже хорошо. Но не пешком. Лучше будет, если мы захватим машину. Возят же зерно на элеватор? — И сам ответил: — Конечно, возят. Надо выйти к станции и немного подождать.

И вот группа партизан, задержав на дороге грузовик, среди бела дня появилась на центральной усадьбе.

Густав, не покидая шоферского сиденья, обстрелял клуб, где размещались охранники-полицаи. Илюша Астахов набросил на телефонные провода шнур с камнем на конце и замкнул линию.

Сокол, Коршок, Роман Астахов и Калганов выволокли перепуганного насмерть помещика и, как куль, бросили в кузов. Люба стреляла по окнам клуба, помогая Густаву и Илюше.

Взвыл мотор. Машина, поднимая тучи пыли, через несколько минут исчезла в поле.

Коротконогий, с лоснящимся от жира лицом, толстый бюргер ревел, как бугай, вымаливая прощение.

— Жалко мне шнура, — вздохнул Илюша. — Новенький, из парашютной стропы. Сокол из Брянского леса принес…

— Не горюй, голова-елова, Сокол еще принесет, — утешал парнишку Калганов. — Тому борову именно такой шнур и требовался.

Несмотря на постоянные хлопоты, меня все эти дни не оставляла мысль: как сложились дела у раненого десантника, Алеши Калинина, которого мы оставили на попечение путевого обходчика, невдалеке от станции Локоть? Надежно ли это укрытие? И почему оттуда так долго не возвращаются наши посыльные — Коршок и Калганов? Я уже собирался послать туда новую группу, как они вернулись. Удрученные и подавленные. Нет, это не физическая усталость. Ребята принесли горестную весть: Алексей Калинин схвачен полицией и отправлен в Глухов. Дальнейшие следы десантника теряются там…

— Надо поквитаться за Алешу, — горячился Калганов. — Наскочить на локотский гарнизон всем отрядом и разбомбить его по нашим, партизанским законам!

— За сто верст киселя хлебать? — не соглашается с ним Сокол. — Много чести будет — весь отряд поднимать. Будто кроме этих паршивцев полицаев и дел больше нет… Нас втроем за глаза хватит! Верно, лейтенант?

— Подумаем, Вася, — отвечаю Дмитриеву. — Подумаем… И посоветуемся со старшими. Надо брать не числом, а умением, ты верно сказал.

— Тоже мне Суворовы нашлись, голова-елова! — фыркнул Калганов, как рассерженный кот. — Рубануть, и точка!

Признаться, я боялся заводить с комиссаром разговор о десантниках Бережного, о раненом Калинине и участи, постигшей его. По моей вине случилось: нарушил приказ секретаря подпольного обкома, привлек внимание противника, уговорил Бережного на диверсию. И вот мы потеряли Калинина… Одна ошибка повлекла за собой другую, третью…

Расставшись с Бережным, я при докладе Наумову и Анисименко рассказал все без утайки. Комиссар побледнел, стиснув зубы.

— Ты понимаешь, Иволгин, что натворил? Да это… это… Отстраняем тебя от разведки и от участия в боевых операциях на две недели!..

И вот опять предстоял еще один неприятный разговор. Я опасался, что комиссар не разрешит провести задуманную операцию. Но ведь надо было узнать все, что возможно, об Алешке Калинине…

Разговор, как и предполагал, был не из легких, но все-таки комиссар операцию разрешил.

Трое всадников осадили взмыленных коней на обширной площади местечка. Высокий белокурый офицер в форме СС при орденах и медалях ткнул плетью в сторону полицая. Полицай только что сбил с тополя ворону и стоял, ухмыляясь, довольный удачным выстрелом. Переводчик — смуглый горбоносый мадьяр, похожий скорее на цыгана, чертом подлетел к полицаю:

— Господин офицер недоволен полицаем… Полицай — хундер, говорит господин офицер… Хундер — есть собака.

Обалдевший полицай хлопал глазами, стараясь понять, о чем толкует переводчик.

— Ты, голова-елова, много стреляешь по воронам и мало воюешь с партизанами… Давай сюда винтовку и иди к пану офицеру — ответ держать!

Полицай с опаской приблизился к офицеру, который заметно нервничал. Он шпорами горячил и без того горячего жеребца. Заметив, наконец, полицая, офицер стеганул его плеткой.

— Вызвать старосту! Немедленно! — приказал он через переводчика. — Пригласить чиновника по заготовкам. Потом — начальника полиции и жандарма. Через полчаса быть здесь с оружием всем, кто вызван. Предстоит важное задание.

В знойный полдень по дороге в Глухов выступил маленький отряд. Впереди двух повозок с полицейским начальством рысил, чуть пригнувшись к седлу, белокурый офицер. Позади ехал безразличный ко всему молоденький немец с задумчивыми голубыми глазами.

Бравый переводчик с капральскими нашивками, заехав между повозок, начал зубоскалить, задирая чубатого детину — начальника кустовой полиции, оказавшегося на станции в гостях у старшего полицая.

— Да-а, голова-елова, опростоволосились вы. Не смогли с двумя партизанами справиться. Полсотни таких орлов! — переводчик сделал широкий жест. Довольный своей шуткой захохотал. — Вот это геро-о-ои! — повторил он с видимым удовольствием. — Что?.. Говорите громче, не слышу! А-а, дрались партизаны отчаянно? А вам что помешало доблесть свою показать?

— Покажешь тут, держи карман шире! — кривоногий старший полицай, обвешанный оружием и поэтому выглядевший особенно нелепо, морщился, потирая спину.