— Что за успех у тебя, Карл? — поинтересовался Экерюд, — тебе удался какой-нибудь любопытный штамм?

— Все равно он тебе ничего не скажет, — бросила Пресутти.

— Жермен де Гер, — Клара склонилась к Ивашову, — занимается тем, что называют генной инженерией. В некотором смысле он конкурент Шреккенбергера.

— А Пресутти?

— Про Виану толком я ничего не знаю. О ней и ее работе даже слухов никаких нет. Что-то сверхсекретное.

— Ясно.

— Не стоит за столом говорить о работе, — отмахнулся Карл-Иорг, отирая усы после шампанского. — За столом надо веселиться!

— Как вам нравится наш Шреккенбергер? — повернулся к Александру Мейер. — Я просто в восторге от его пышных обедов и ужинов.

— Но, — вставил Ивашов, — насколько я понимаю, это ему вовсе не мешает плодотворно работать в ТНУ?

— О, нисколько! — поднял брови Отто. — Шреккенбергер одна из наших надежд и знаменитостей. Он еще заставит говорить о себе.

— А чем он занимается?

Мейер усмехнулся и покачал головой.

Карл-Иорг встал и, подойдя к информблоку, включил бравурную музыку старинных немецких композиторов.

— О работе наших сотрудников говорить не принято, — Отто задумчиво опустил руки на подлокотники стула, — вы, наверное, сами заметили, что к вам никто не приставал с расспросами. Мы здесь все делаем одно общее дело. Важно то, что, хотя и порознь, в далеко стоящих друг от друга науках, мы куем фундамент одного здания.

— Вавилонская башня? — усмехнулся Ивашов.

— Красивый древний миф, — задумчиво нахмурился Мейер. — Мне кажется, и вы тоже должны согласиться, что время для претворения в жизнь этого мифа приближается. Бог разделил людей, дав им разные языки, и они не смогли достроить свою башню. Но теперь-то, наконец, мы говорим на одном языке?!

— Вы имеете в виду английский?

— Я имею в виду язык взаимопонимания, герр Ивашов.

— Прекрасная идея, — возопил Шреккенбергер, дожевав сочный кусок ветчины, — друзья, давайте выпьем за взаимопонимание между нами. Отличный тост!

— Вы напоминаете мне сюжет одной из двух картин Брейгеля, которые висят в моих апартаментах, — заметил Александр, — но в таком случае я напомню и второй — «Притчу о слепых». Как вы полагаете, много ли было взаимопонимания между теми, кто на ней изображен?

— О, вы излишне пессимистичны, — отшутился Мейер, кольнув Ивашова жестким взглядом. На его лице играли неровные блики от свечей. — Мне кажется, ваше сравнение не совсем удачно.

— Я ловлю обрывки беседы нашего уважаемого Отто с герром Ивашовым, — Карл-Иорг энергично разливал шампанское в подставленные бокалы, — и этот разговор мне нравится.

«А у Шреккенбергера острый слух», — подумал Александр.

— Итак, коллеги, — поднял бокал Карл-Йорг, — позвольте мне снова привлечь ваше внимание. Я предлагаю выпить за взаимопонимание, царящее за этим столом да и вообще в стенах Института ТНУ. За то взаимопонимание, которое убережет нас всех от внутренней слепоты и ограниченности. Действуя вместе, единым фронтом и единым напором, мы добьемся искомой цели! Мы добьемся искомой цели! Мы добьемся счастья для людей нашей планеты!

На этот раз Шреккенбергер стал чокаться и тонкий хрустальный звон наполнил гостиную. Бравурная мелодия незаметно поднимала настроение, и Александр почувствовал, что его подавленность и неуверенность, рожденные неудачной расшифровкой утренних формул, проходят.

— Карл, — заметила Пресутти, — а вы это серьезно?

— Что именно, дорогая Виана?

— Ну, насчет единого фронта, искомой цели и счастья всех людей?

— Как, неужели вы сомневаетесь в моей искренности? — шутливо разгневался Шреккенбергер. — Что ж, мне остается лишь скорбеть…

— Жизнь научила меня тому, что наиболее пышно говорят о том, во что не верят, — улыбнулась Пресутти.

Ивашов с интересом повернулся к Карл-Иоргу; ожидая, как он вывернется из неприятной ситуации. Однако тому пришла — помощь с другой стороны.

— В таком случае герр Шреккенбергер ни во что не должен верить, ибо он обо всем говорит с апломбом и невероятно пышно, — сказал Мейер, допив шампанское и отставив свой фужер.

— Виана, ты судишь по себе, забывая, что не все любят столь же сдерживать себя в речах, как ты, — подал голос Экерюд.

Ивашов с любопытством посмотрел на Пресутти. Невысокая, с тщательно ухоженным лицом, она производила впечатление скрупулезной и дотошной женщины. Умелая косметика на лице, светлые волосы, словно чуть тронутые порывом ветра. Она сидела гордо подняв голову, демонстрируя красивую шею. На вид ей можно было дать не больше тридцати пяти. Пресутти высокомерно посмотрела на Экерюда и чуть двинула бровями, показывая свое отношение — к его реплике. Потом ее взгляд встретился с Ивашовым, и она требовательно и спокойно заглянула ему в глаза. Ивашов постарался придать лицу беспечное выражение и перенес внимание на француза де Гера, сидевшего рядом с Пресутти. Жермен был тощ и мрачен, брови срослись на переносице, что придавало лицу какое-то странное, словно бы постоянно удивленное выражение. За все время, пока Александр сидел здесь, он не обмолвился ни единым словом ни с кем, кроме Пресутти. Ивашов вспомнил слова Клары, что де Гер занимается генной инженерией и в некотором роде является конкурентом Шреккенбергера. Может быть, он так мрачен именно из-за успеха Карл-Йорга?

— Поскольку у моих гостей появляются тяжелые мысли, — Шреккенбергер вновь поднялся, изображая рачительного хозяина, — значит, в этом виноват я сам. Ну что ж, мы постараемся исправить дело!

Он подошел к информблоку и нажал какую-то кнопку.

Все с интересом уставились на него, стараясь предугадать, что он задумал.

— О, друзья, не смотрите на меня так недоверчиво, — рассмеялся Карл-Норт, показывая из-под черных усов ослепительную белозубую усмешку, — я всего лишь приказал нести жаркое. Мне кажется, что когда ваши желудки насытятся, вы станете куда более терпимы ко всякого рода проблемам. Ха-ха! — он засмеялся своим зычным раскатистым смехом.

Спустя некоторое время два человека в голубых комбинезонах, в которых Александр узнал Тео Рюгера и Вильгельма Пеля, вкатили столик, на котором лежало крупное блюдо, накрытое огромной овальной крышкой: Шреккенбергер сделал знак, и Рюгер с Пелем удалились, предварительно переставив блюдо на стол.

— А теперь смотрите и трепещите, — Карл-Иорг театральным жестом поднял тяжелую крышку. Повалили клубы горячего белого пара, и глазам присутствующих открылся запеченный целиком кабан. У всех, невольно вырвался вздох восхищения.

— Шреккенбергер умеет жить красиво, — бросил довольным тоном Мейер.

— Отто, — серьезным деловым тоном попросил его Карл-Иорг, — займитесь, пожалуйста, шампанским, пока я разделаюсь с этим вепрем.

Он нарезал крупные розовые дымящиеся куски и, уложив на тарелки, передавал гостям. Необычайно вкусное мясо таяло во рту.

— Кабан не из лесов ли Баварии? — поинтересовался Экерюд.

К счастью, нет, — ответил с набитым ртом, хозяин.

— Почему к счастью? — удивился Мейер.

— Для Европы настали плохие времена, — жизнерадостно ответил Шреккенбергер;—теперь убитых на охоте птиц и зверей не рекомендуют употреблять в пищу. В мясе животных во много раз превышен допустимый процент концентрации дефолианитов и гербицидов, которыми опрыскивают посевы. Опасно!

— А откуда же этот кабан?

— Этих выращивают специально. На них можно охотиться, а можно и так, заказать для стола!

— Не правда ли, — повернулся к Ивашову Мейер, — наш Карл чертовски патриархален. Эта старинная немецкая мебель, оружие, свечи, зажаренный кабан, черный фрак, наконец. Шреккенбергер воистину неисправим!

— Еще кусочек? — обратился Александр к Кларе, — заметив, что та уже съела свою порцию.

— Нет, спасибо, я уже наелась, — она благодарно улыбнулась Ивашову, — а вот oт шампанского не откажусь.

Александр дотянулся до бутылки и в этот момент перехватил какой-то странный, почти торжествующий взгляд де Гера, направленный на Карла-Иорга. Но не только француз, но и Виана Пресутти насторожено смотрела на Шреккенбергера.