— Почти подходящее время, — бормочет он, указательным пальцем проводя по моей щеке, по шее и губам. — Сейчас.

Он берёт меня за руку и выводит в центр комнаты, а потом я слышу это и понимаю, к чему ожидание, когда начинает играть… «Fix You».

Он хотел, чтобы этот трек стал песней нашего первого танца — той, которую мы обсуждали в нашу счастливую ночь, той, которую выбрала я.

Возможно, он этого не осознает, и я никогда не скажу ему, но он упоминает о ней во второй раз, что навеки делает её — во всяком случае, в моих мыслях — нашей песней.

Я не могу остановить слёзы, снова наворачивающиеся на глазах. Это просто потрясающее исцеление, наполненное заботой. Кому удастся найти здание в Амстердаме, чтобы провести свой собственный частный тематически оформленный выпускной, в комплекте с заранее выбранной музыкой?

«Кингстону Хоторну, вот кому».

— Знаешь, — тихо произносит он мне на ухо, наши тела прижимаются друг к другу и медленно покачиваются в идеальном унисоне, — услышав, что буду работать с садовой темой, я склонялся к тому, чтобы проявить смекалку в художественном креативе и воссоздать Эдемский Сад, в случае чего мы оба были бы голые.

Я хохочу так же сдержанно, как и он. Его рука, прижатая к моей талии, притягивает меня ближе.

— Но я очень рад, что передумал. Ты выглядишь совершенно потрясающе в своём платье, любовь моя.

— Спасибо, — отвечаю я, всхлипывая, — за всё. Не могу поверить, что ты всё это сделал. Я ... — поднимаю лицо от его груди и смотрю на него. — Я люблю это.

— Я люблю тебя, — отвечает он мгновенно с уверенностью, от которой мой пульс начинает бешено биться, а мысли бесконтрольно вращаться.

— Ты... ты любишь меня? — спрашиваю я, моё тело прекращает любое движение.

Кингстон тоже останавливается, его интенсивный взгляд сосредоточен на моём.

— Всецело и бесповоротно. Больше, чем я любил или когда-либо смогу полюбить что-то или кто-то ещё в этом мире.

— Кингстон, я...

— Тоже меня любишь, но ты с головой захвачена ощущениями и всё также обдумываешь каждый шаг, — его беззаботный смех снимает напряжение. — Я знаю, любовь моя.

— Ну, пока между нами нет проблем, — говорю я, улыбаясь, прижимаю лицо к его груди и закрываю глаза. Я не отрицаю этого, каждое произнесённое им слово — чистая правда.

И он любит меня.

Я буду танцевать на своём выпускном и молча наслаждаться проведённым временем.

Мы проводим оставшуюся часть вечера много смеясь, целуясь и позволяя нашим рукам исследовать друг друга более свободно, чем когда-либо прежде, до тех пор, пока мои ноги не начинают болеть, и из меня не вырывается зевок.

— Я скоро отвезу тебя назад, любовь моя, но ты можешь сделать мне последнее одолжение?

— Кроме того, чтобы отдать тебе мою девственность на выпускном вечере на серебряном блюдце?

Не могу поверить, что я сказала это.

Кингстон так сильно хохочет, хватаясь за бок, что на глазах появляются слезы.

— Господи, — он изо всех сил пытается отдышаться, вытирая глаза. — Ты восхитительна, Эхо, — забавная и очаровательная. Но нет, у меня на уме нечто иное.

Он вынимает из кармана небольшой пульт — это объясняет своевременное изменение музыкальной композиции — и вызывающе вскидывает одну бровь, прикусывая губу, чтобы не выдать улыбку.

— Я надеялся, что ты закончишь ночь, показав мне свои лучшие движения. Я бросаю тебе вызов.

Мне требуется секунда, чтобы понять, что я слышу, и из меня вырывается смех.

— Вызов принят! — кричу я сквозь звуки ударных и начинаю трясти телом, словно меня никто не видит, под следующую песню, зная, что играющий трек группы Spice Girls далеко не совпадение.

Идеальное окончание идеальной ночи.

На следующее утро вся группа внизу со всеми вещами ждёт в вестибюле, чтобы отправиться в однодневную поездку на автобусе в Италию. Но Кингстона нигде не видно.

Что-то жуткое омывает меня — острое чувство страха, укоренившееся внутри меня, — и я ставлю свою сумку.

— Нат, присмотри за моими вещами. Я пойду проверю его комнату.

Бегу к лифту и несколько раз безумно нажимаю кнопку, тянущее ощущение в моём животе становится тяжелее с каждой секундой.

У меня не получается добраться до его двери достаточно быстро, но как только мне это удаётся, я стучу по ней кулаком.

— Кингстон! — кричу я. — Кингстон, ты там?

Он открывает дверь с телефоном, прижатым к уху, и, глядя на бледный цвет его лица и безжизненные глаза, я знаю, что что-то не так.

Он отходит в сторону, чтобы я могла войти, но ничего не говорит, внимательно прислушиваясь к тому, кто находится на другом конце линии. Я сажусь на его кровать и жду.

Я всё ещё не уверена, что происходит, и к тому моменту, когда он вешает трубку, кусочки и отрывки, что мне удаётся уловить из его разговора, так мне ничего и не говорят.

— Мне нужно уехать. Вернуться в Лондон, — он тяжело вздыхает и проводит рукой по лицу, закрыв глаза. — Туда привезли мою бабушку, чтобы она побыла с моим отцом.

— Ладно, — удивляюсь я вслух, ещё не услышав, что его так расстроило. — С ней всё в порядке?

— Нет, если она настояла на возвращении в Лондон, — он садится рядом со мной, опуская локти на колени и опустив голову на руки. — Мы с бабушкой очень близки. Она та, с кем я проводил лето в Шотландии. И она, должно быть, почувствовала, — добавляет он, громко глотая, — что что-то не так, потому что когда я был маленький, она всегда говорила: «Я закончу свои дни в Лондоне, когда наступит моё время».

Я обнимаю его за спину и прислоняюсь к нему.

— Может быть, она просто не очень хорошо себя почувствовала, и разволновалась. Уверена, твой отец найдёт для неё лучших врачей, и с ней всё будет в порядке, — я предлагаю оптимистичную поддержку, но он уже качает головой.

— У неё замечательные доктора в Шотландии. Нет, это конец. Она бы никогда не покинула свой дом, если бы не была уверена.

Я не могу не согласиться. Как? Я никогда не встречалась с его бабушкой. Но любовь, которую он лелеет к ней, очевидна в каждом произнесённом им слове и действии.

— Я поеду с тобой, — говорю я, потирая его спину.

Он резко поворачивает голову в мою сторону. Его широко распахнутые глаза, конечно же, мрачные, но в них есть место для чего-то ещё.

— Вот так просто? Ты пропустишь оставшуюся часть поездки?

Я однократно киваю головой, точно и уверенно.

— Вот так просто.

— Ну наконец она мне говорит это, — он улыбается. В его глазах всё ещё видна печаль, но он не может скрыть отблеск удовлетворения. — Я тоже тебя люблю, Эхо.

Кингстон целует меня. В этом нежном соединении наших ртов я передаю ему свою любовь, которая, уверена, даёт ему утешение.

— Хорошо, — он встаёт. — Наш автомобиль должен быть готов, а новый гид уже едет сюда мне на смену. Полагаю, осталось только сообщить остальным.

Его лицо внезапно омрачается.

— Дерьмо. А что с Натали? Я знаю, что ты не хочешь её покидать. Всё нормально, Эхо, если...

Я тоже встаю и обнимаю его за талию.

— Что я только что сказала? Вот. Так. Просто. Спустись вниз, мне нужно сделать телефонный звонок.

Он дарит мне знающую улыбку поддержки, с толикой надежды, а затем хватает свои сумки и уходит, давая мне немного уединения.

Моя мать отвечает на пятом гудке.

— Эй, мам. Это я, Эхо.

Она резко вздыхает, хотя и звучит сонно.

— Боже мой, Эхо, с тобой всё в порядке?

Чёрт. Я снова забыла о разнице во времени и разбудила её посреди ночи, пугая до смерти.

— Да, в порядке, — быстро отвечаю я.

После громкого облегчённого вздоха, она действительно просыпается.

— Я бы сказала, что у тебя проблемы, потому что ты не звонила нам, как обещала, но Себастьян держит нас в курсе и показывает фотографии. Тебе весело? Похоже, что да.