— Мам, — я зажмуриваюсь, ненавидя прерывать. — Извини за то, что не звонила достаточно часто, и что сейчас звоню так поздно, обещаю — правда обещаю — вскоре тебе всё рассказать. Но сейчас я тороплюсь и, эм... Мне нужно поговорить с папой. Пожалуйста.

— Зачем? Что не так?

Я обдумываю свои слова, по-видимому, не отвечая достаточно быстро.

— Эхо?

— Мама, я в порядке. И не принимай это за неуважение, но это то, что, я знаю, должна обсудить с отцом.

— Что ж, он уже проснулся и в данную секунду смотрит на меня с тем же беспокойством, что ощутила я, когда ты позвонила, так что дерзай. Люблю тебя.

Слышу шорох в трубке.

— Молодая леди, тебе лучше сказать, что ты в безопасности, — ворчит мне на ухо папа. — Сейчас час ночи, и это именно то время, когда ты, наконец, решила позвонить нам? Ты ранена? В тюрьме? Начинай говорить.

— Нет, сэр, ни первое, ни второе.

— Ладно, это хорошо, — он тоже громко выдыхает. — Тогда в чём дело?

— Эм, папочка...

— Папочка? — смеётся он. — О, это должно быть шикарно. Держись, Джулия, наша дочь только что назвала меня «папочкой».

Я прочищаю горло.

— Папа, я меняю планы. Я больше не еду отсюда, из Амстердама, в Италию.

— И почему это? — цинизм в его тоне передаётся по телефонной линии.

— Я возвращаюсь в Лондон... — делаю глубокий вдох, а потом говорю так быстро, как только могу: — С Кингстоном. Там его бабушка, и ей, возможно, не здоровится…. И он... я нужна ему. И он мне нужен, пап. Я хочу поехать, чтобы быть там для него, и Джерарда.

— Полагаю, в этом нет ничего плохого. — Он... соглашается? Так легко? — Боже, Эхо, тебе бы поработать над временем и доставкой новостей: ты чуть не довела своего отца до инфаркта. Всё в порядке, — я слышу, как он успокаивает маму. — Она всего лишь меняет планы. Бабушка Кингстона больна.

Я буквально убираю телефон от уха, проверяя, тот ли номер набрала, а потом — каким-то образом среди моего полного шока — мне удаётся приложить его назад к уху.

— Итак... всё в порядке? Вы говорите «да» и не злитесь?

— Девочка, я признаю, что долго был суров с тобой, и, может быть, слишком опекал. Но теперь эта часть моей работы завершена. И это сработало, потому что ты прекрасная молодая женщина, которой я полностью доверяю — чёрт возьми, я больше не могу держать тебя и твоего товарища подальше друг от друга, как и твой дедушка не мог удержать меня от твоей мамы. И я не хочу этого делать. Кингстон хороший парень, и я знаю, что он сделает тебя счастливой. Это всё, что я когда-либо хотел, Эхо, чтобы ты была счастлива.

— Я счастлива, папа, больше, чем думала. Я... я люблю его.

Никогда в жизни не подумала бы, что буду обсуждать со своим отцом что-то подобное. Говорить ему, что я влюблена в парня, который месяцами жил в соседней комнате и какое-то время был его подозреваемым в поджоге? Невообразимо.

— Это я уже понял. Ах, чёрт, твоя мама теперь плачет. Это всё, дорогая? Тебе, наверное, нужно идти.

— Я люблю тебя, папа. Очень сильно. Спасибо, — мне удаётся не всхлипнуть, несмотря на то, что мой нос покалывает от угрозы предстоящих слёз.

— Я тоже тебя люблю, Эхо. Береги себя. И возьми трубку, когда, чёрт возьми, тебе позвонят. Скоро.

— Да, сэр.

Вешаю трубку и снова проверяю свой телефон, чтобы убедиться. Святое дерьмо! Это звонок на самом деле был!

И с новообретённой силой, поддержкой и одобрением, что я вообще не ожидала от своего отца, я могу сосредоточить всю свою энергию на том, чтобы помочь Кингстону, и быть с ним рядом, когда нужна ему больше всего.

Объяснение Кингстона и дальнейшие инструкции для группы не занимают много времени, его стремление отправиться в дорогу очевидно.

Я задерживаюсь, чтобы обнять Натали. Наше прощание полно слёз и обещаний о том, чтобы оставаться на связи. Конечно, я убеждаюсь, что ей комфортно оставаться здесь, и она уверяет меня, что это так, особенно сейчас, когда у неё завязывается дружба с Бриджет.

А потом мы с Кингстоном на лимузине отправляемся в Лондон. Он ведёт себя тише, чем обычно, потерявшись в мыслях, но крепко сжимает мою руку всю нашу долгую поездку. Он спросил, не хочу ли я остановиться и перекусить, и сначала я отказалась, не желая откладывать наш приезд, но после почти четырёх часов пути, мне, наконец, приходится настоять, чтобы мы остановились ради туалета. И я чувствую себя намного лучше, когда возвращаюсь обратно к машине, и обнаруживаю, что он раздобыл для нас снеков.

Поездка, может, долгая и тихая, но в ней отсутствует дискомфорт. И в ту минуту, когда мы прибываем, его облегчение — и напряжённое ожидание — ощутимы.

Кингстон почти не ждёт, когда машина остановится на подъездной дорожке, прежде чем открыть дверь и выскочить, хотя всё ещё предлагает мне свою руку. Я быстро выбираюсь из машины и, стараясь не отставать от его быстрых шагов, спешу за ним.

— Отец, мы дома! — кричит он, вертя головой из стороны в сторону, и тянет меня за собой, когда осматривает две передние комнаты. — Отец?

— Позади вас, сынок. На террасе.

Мы не иначе, как бежим туда, и находим... Джерарда со своей пожилой матерью, которые наслаждаются вечером и чаем.

— Эхо, — Джерард встаёт и сжимает мои плечи, целуя в обе щёки. — Какой чудесный сюрприз. Мама, это...

— Я точно знаю, кто это, и до чего же она прекрасное создание. Иди сюда, милая, — она похлопывает по подушке рядом с ней. — Я очень рада, что у меня выпала возможность встретиться с Эхо моего Кингстона. Я много слышала о тебе, молодая леди.

— Бабушка, — начинает Кингстон, его голос ломается от смущённого беспокойства, — не лучше ли тебе будет прилечь? Разве ты не...

— Чушь, — перебивает она его. — Я весь день отдыхаю.

— Бабушка, что сказал доктор Морган? Что-то указывало на это? Он знает, что ты здесь?

Она поднимает руку, качая головой.

— Хватит с меня разговоров о врачах и обо всём, что их касается. Почему бы вам, мальчикам, не пойти в другое место и обсудить что-нибудь, а? — когда она не получает ответа, то отмахивается от мужчин. — Оставьте нас, оба.

— Но, бабушка...

Мне приходится задушить своё хихиканье, глядя на ужас на лице Кингстона, ошеломлённого тем, что его отправляют прочь.

— Мой дорогой мальчик, ты же не собираешься спорить со старой, умирающей женщиной, не так ли?

Теперь я знаю, где он научился вопросительно изгибать свои брови.

— Конечно, нет, — на его лице лёгкая усмешка, а настроение улучшается, несмотря на то, что он всё ещё выбит из колеи. — Могу я обнять тебя сначала, прежде чем исчезну?

— Если нужно, — поддразнивает она и улыбается, раскрывая руки.

Когда Кингстон наклоняется, чтобы обнять её, она закрывает глаза… и слегка втягивает его запах, словно хочет запечатлеть его в памяти.

— Спасибо, что приехал домой. Я бы сказала, что тебе не нужно было этого делать, но, поскольку ты привёз нашу девочку, я не стану это говорить. Теперь ступай.

— Пошли, сынок, — Джерард, похоже, доволен разговором, он выдаёт весёлость глазами, когда смотрит на свою мать. — Пусть птички пощебечут.

«Пока», — одними губами произношу я Кингстону, слегка махая ему рукой.

Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что женщина рядом со мной кажется какой угодно, но не увядающей. Она полна сил, а также приятна и красива, как и внук, который её обожает.

Кажется, мы болтаем больше часа. Она рассказывает мне бесконечные истории о Кингстоне — после того, как устраивает мне трехуровневый «экзамен» — который, судя по её улыбкам и кивкам, я прохожу.

Когда над нами в воздухе нависает серьёзность, она берёт обе мои ладони в свои и, крепко удерживая их и не отпуская, продолжает:

— Когда мой мальчик приехал ко мне прошлой осенью, после того, как его пребывание с тобой было прервано, он был... таким, каким я никогда его не видела. Полагаю, что лучшее слово, чтобы описать его состояние, — «убит горем». Понимаешь, Эхо, в этой семье влюбляются только один раз, быстро и всецело. Кингстон тебя любит. Я сразу поняла это, хотя он сам ещё тогда этого не осознавал, и он будет любить тебя всю оставшуюся жизнь.