— Не такие они были простаки, — возразил Силс. — Механика в ту пору ведь и развивалась. Блоками и рычагами тогда уже пользовались, а весьма искусно.

— Интересно, кто там такой рыжий и косматый? — спросила Плова, указывая на витражи.

— Вождь язычников. А справа Спаситель со своими учениками, — по привычке начал объяснять Ивоун.

— Откуда вы знаете?

— Всякий, кто интересуется, может узнать: про это изображение написаны сотни книг.

— Кто их читает? Кому это интересно?

— Да, теперь очень немногим. — Ивоун взглянул на Дьелу и повторил: — Теперь это, увы, интересно немногим.

Прошли еще два дня. Пуститься в обратный путь сразу, как настаивал Калий, старички не смогли — расхворался Ахаз. Старик так натрудил мышцы, что в первый день не способен был двигаться — отлеживался на койке за бархатной занавесью исповедальни. Подписать чек на тысячу лепт, как требовал племянник, Урия отказалась. Калий побушевал, но смирился. Он только выторговал у нее по сто лепт за каждый лишний день, проведенный в храме. Так что теперь все были заинтересованы как можно скорее уйти отсюда.

К этому времени рану у Силса затянуло. Рука, хотя и была еще окована, малоподвижна, но уже не причиняла ему поминутной боли.

Щекот, готовый был пуститься в обратную дорогу немедленно, теперь говорил, что отправится вместе со всеми.

— Так будет разумнее, — поддержал Ивоун. Щекот, несмотря ни на что, казался ему порядочным парнем. В случае необходимости Дьела и Силс могут рассчитывать лишь на его помощь. Более всего Ивоуна беспокоила судьба этих двоих.

Брил не знал, как ему поступить. Расстаться со своей игрушкой было выше его сил.

— Хорошо, я помогу тебе, — вызвался Щекот.

Лишь после этого Ивоун вздохнул свободно. Ему не хотелось, чтобы в стенах собора оставался кто-то еще. Сам он избрал свою участь сознательно: для него жизни вне храма не могло быть. А другим ради чего страдать? У них связи с суетным миром еще не разорваны, у каждого есть какие-то надежды. Остаться здесь для них равносильно гибели.

Последний раз собрались все вместе. Завтрак прошел мирно, без споров, без подкусываний. Все отлично сознавали, что путь предстоит не из легких. Обсуждали маршрут. Ясно было, что одного дня им не хватит и позаботиться о ночлеге следовало загодя. Неизвестно, удастся ли по пути раздобыть пищу и воду. Так что прибавлялась еще дополнительная ноша.

Дьела несколько дней потратила, чтобы сшить себе платье, из ненадеванной поповской сутаны. Тисненый по шелку крест золотился у нее на спине.

Только приступили к завтраку, когда вдалеке за стенами собора послышался грохот и лязг. Ивоун сразу же понял, что это означало.

— Что это? — встревожилась Дьела.

Ивоун отвел взгляд: сказать ей правду у него не хватило духу. По выражению ее лица было ясно: она догадалась сама.

Беспокойство охватило всех. Молча поднимались по винтовой лестнице на галерею. Лишь оттуда можно увидеть, что же происходит. Калий опередил остальных.

— Вот это да, — восхитился он. — Красотища!

Один из лучей недостроенного виадука обрывался над старым городом вблизи храма. Оттуда, почти с километровой высоты, на город летели старые автомобили. Пророческий сон Ивоуна сбылся. Машины падали точно так, как однажды пригрезилось ему в кошмаре. Из багажников сыпались запасные части и различный инструмент, раскрытые дверцы беспорядочно хлопали в воздухе. Автомобили падали в центре площади примерно за два квартала от храма. Одни из них застревали между уже наваленными раньше, другие подскакивали, точно мячики, и ударялись в стены ближних домов.

Всего над Пираной собирались провести четыре автострады. Так что сейчас над городом нависали восемь недостроенных стрел. И со всех восьми сыпались автомобили. Храм был окружен со всех сторон.

— Господи, это же кошмар, — сказала Дьела.

Ее руки в широченных рукавах шелковой сутаны выглядели изящными и хрупкими. Ивоун не мог отвести от них глаз.

— Этого следовало ожидать, — высказал Силс, морщась не то от внезапной боли в руке, не то от чувства, какое у него вызывало зрелище. — Автомобильное кладбище. Это все, зачем еще нужны старые города.

— Безумие?

— Прогресс, — поправил ее Силс.

Было ясно, что выбраться из города под бомбежкой немыслимо.

— Когда-то это должно кончиться, — высказала старушка Урия, испуганно глядевшая на небо.

— При нынешних темпах производства — никогда, — вслух подумал Силс.

— Господь не допустит, — возразила Урия.

Голос Силса, произнесшего последнюю фразу о темпах производства, внезапно прояснил память Ивоуна: он вспомнил, где именно слышал этот голос прежде. Так ведь это же Силс Сколт, тот самый Сколт, на которого год или полтора года назад обрушился праведный гнев всех добропорядочных телезрителей. Даже Ивоуну показалось тогда, что журналист зашел чересчур далеко в своих выводах.

Ту передачу Ивоун запомнил. Отчасти, может быть, потому, что редко включал телевизор. Но Сколт и начал тогда необычно.

— Давайте вместе посмеемся над горячностью молодого задиры, — предложил он зрителям. — Вспомним историю двадцатилетней давности. Происходило это так…

Лицо сорокадвухлетнего Сколта, ведущего передачу, померкло — на экране возник молодой Сколт. Что верно, то верно, он действительно был задирист и горяч. Нынешний пожилой Сколт в сравнении с ним выглядел, как само спокойствие и выдержка.

На телеэкране прокручивали запись давней беседы семидесятилетнего старца с юным Сколтом, начинающим журналистом. Собственно, их разговор нельзя назвать беседой — скорее словесным поединком, исход которого был заранее предрешен. Житейская мудрость старца не могла противостоять беспрерывным уколам язвительного журналиста, сразу же захватившего роль ведущего; своими короткими репликами и даже своим выразительным молчанием, он направлял разговор в выгодное для себя русло. Спор шел о достоинствах старой и новой морали. Старичок шамкающим голосом упрекал молодежь в отсутствии идеалов. Он сбивался, путался, терял мысль и Сколт без малейших усилий одной лишь репликой, одним словом, а то и просто иронической ухмылкой сводил на нет все доводы противника.

Сцена эта оборвалась внезапно. Эффект обрыва старой записи был учтен опытным Сколтом. На экране вновь появился он — сорокадвухлетний журналист, умеющий теперь снисходительно судить собственные ошибки и заблуждения. Верно, в подобном осуждении, было в любование собой, но об этом догадывался не всякий зритель, и не сразу. Подобным ходом умудренный журналист заставил зрителей поверить в свою теперешнюю искренность.

— Нет смысла смотреть эту передачу до конца. — сказал он, иронично улыбаясь. — Неужели не ясно всякому мыслящему человеку, на чьей стороне правда: на стороне ли беспринципного юнца, способного ради минутного успеха, ради своей карьеры просмеять кого угодно, или же на стороне доверчивого и обманутого старца, вся беда которого состояла лишь в том, что он не умел как следует изложить свои мысли.

От души жалею, что теперь его уже нет в живых и я не могу принести ему мои чистосердечные извинения. Запомните этого человека, запомните его голос, — с пафосом призвал Сколт. — Только что вы слышали голос человека, жившего в ту. теперь уже навсегда ушедшую пору, когда люди не боялись еще называть вещи собственными именами: чревоугодника называли обжорой, выпивоху — пьянчужкой, а про распутника не говорили — жизнелюб.

— Теперь много говорят о прогрессе. — продолжал Сколт. — И прогресс почему-то связывают с количеством автомобилей, и тоннами металла, выплавленного на душу населения. Но разве мыслимо именовать прогрессом условия, при которых человек теряет духовность?

Ивоун уже тогда, сидя возле телевизора, представил себе, какой гнев вызовет столь откровенное бунтарское заявление известного журналиста. Более всего люди не хотят слышать правды. Да он и сам не распознал тогда в Сколте своего единомышленника.