До сих пор никто из наследников Зутера не предъявил права на его наследство. До сих пор город Сан-Франциско и целое государство стоят на чужой земле. До сих пор не восторжествовала справедливость, и только художник Блэз Сандрар закрепил за забытым Иоганном Августом Зутером основное право исключительной судьбы — право на восторженную память последующих поколений.

(Достоевский. Петербург, Семеновский плац. 22 декабря 1849 года)

Сонного подняли ночью, поздно, Хрипом команды, лязгом стали,

И по стенам каземата грозно Призраки-тени заплясали.

Длинный и темный ход.

Темным и длинным ходом — вперед. Дверь завизжала, ветра гул,

Небо вверху, мороз, озноб,

И карета ждет — на колесах гроб,

И в гроб его кто-то втолкнул.

Девять бледных, суровых Спутников — тут же, в ряд;

Все в оковах,

Опущен взгляд.

Каждый молчит —

Знает, куда их карета мчит,

Знает, что в повороте колес Жизни и смерти вопрос.

Стоп!

Щелкнула дверь, распахнулся гроб. Цепью в ограду вошли,

И перед взорами их — глухой, Заспанно-тусклый угол земли.

С четырех сторон

В грязной изморози дома Обступили площадь, где снег и тьма.

Эшафот в тумане густом,

Солнца нет,

Лишь на дальнем куполе золотом — Ледяной, кровавый рассвет.

Молча становятся на места;

Офицер читает приговор:

Государственным преступникам — расстрел, Смерть!

Этим словом все сражены,

В ледяное зеркало тишины Бьет оно

Тяжким камнем, слепо, в упор,

И потом

Отзвук падает глухо, темно В морозную тишь, на дно.

Как во сне

Все, что кругом происходит,

Ясно одно: неизбежна смерть.

Подошли, накидывают без слов Белый саван — смертный покров. Спутникам слово прощанья,

Легкий вскрик,

И с горящим взглядом Устами он к распятью приник,

Что священник подносит в немом молчаньи, Потом прикручивают крепко их,

Десятерых,

К столбам, поставленным рядом.

Вот

Торопливо казак идет

Глаза прикрыть повязкой тугою,

И тоща — он знает: в последний раз! —

Перед тем как облечься тьмою,

Обращается взор к клочку земли,

Что маячит смутно вдали:

Отсвет сиянья,

Утра священный восход:

Острого счастья хлынула к сердцу волна…

И, как черная ночь, на глазах пелена.

Но за повязкой

Кровь заструилась, кипит многоцветною сказкой. Взмыла потоком кровь,

Вновь рождая и вновь Образы жизни.

Он сознает:

Все, что погибло, что было,

Миг этот с горькою силой Воссоздает.

Вся жизнь его, как немой укор,

Возникает вновь, струясь в крови:

Бледное детство, в оковах сна,

Мать и отец, и брат, и жена,

Три крохи дружбы, две крохи любви.

Исканье славы и позор, позор!

И дальше, дальше огненный пыл Погибшую юность струит вдоль жил.

Вся жизнь прошла перед ним, пролетела,

Вплоть до минуты,

Когда он стал у столба, опутан.

И у предела

Тяжкая мгла

Облаком душу заволокла.

Миг, —

Чудится, кто-то сквозь боль и тьму Медленным шагом идет к нему,

Ближе, все ближе… приник,

Чудится, руку на сердце ему кладет,

Сердце слабеет… слабеет… вот-вот замрет, — Миг, — и на сердце уж нет руки.

И солдаты

Стали напротив, в один слепительный ряд… Подняты ружья… щелкнули звонко курки… Дробь барабана, раскаты…

Дряхлость тысячелетий таит этот миг.

И неожиданно крик:

— Стой!.

С белым листком Адъютант выходит вперед,

Голос четкий и зычный Тишину могильную рвет:

Государь, в милосердье своем Безграничном,

Отменить изволил расстрел,

Приговор смягчить повелел.

Слово

Странно звучит, и нет в нем смысла живого, Но вот

В жилах кровь начинает снова алеть, Ринулась ввысь и тихо-тихо запела.

Смерть

Нехотя покидает тело,

И глаза, повязку еще храня,

Ощущают отсвет вечного дня.

Потом

Веревки распутываются палачом,

Повязку белую чьи-то руки С висков, пламенеющих от муки,

Сдирают, как с березы пленку коры,

И взор, возникнув вновь из могилы, Неловкий еще, неверный, хилый,

Готов с иною, с новою силой Былые прозреть миры.

И он

Видит: там, за дальней чертой, Разгорается купол золотой И пылает, весь озарен.

Дымной встают грядою Туманы, словно влача Мрак и тлен земли за собою,

И тают в легких лучах,

И звуками полнится глубь мировая, Сливая

Их в один многотысячный хор.

И впервые внятен ему,

Сквозь глухую земную тьму,

Единый пламенный звук Неизбывных человеческих мук.

Он слышит голоса забитых судьбою, Женщин, безответно себя отдавших, Девушек, посмеявшихся над собою, Одиноких, улыбки не знавших,

Слышит гневные жалобы оскорбленных Беспомощное детское рыданье,

Тихий вопль обманно совращенных, Слышит всех, кому ведомо страданье, Всех отверженных, темных, павших,

Не снискавших

Мученического венца и сиянья.

Слышит всех, слышит их голоса,

Как они к отверстым небесам Вопиют в извечно-жалостном хоре.

И он сам

В этот миг единственный сознает,

Что возносят ввысь только боль и горе,

А земное счастье — гнетет.

И дальше, и дальше ширится в небе свет.

Выше и выше Голоса возносят Скорбь, и ужас, и грех;

И он знает: небо услышит Всех, без изъятия всех,

Кто его милосердья просит.

Над несчастным Небо суда не творит,

Пламенем ясным

Вечная благость чертог его озарит.

Близятся последние сроки,

Боль претворится в свет, и счастье в боль для того, Кто, пройдя через смерть, иной и глубокой, Скорбно-рожденной жизни обрел торжество.

И он

Падает, словно мечом сражен.

Вся правда мира и вся боль земли Перед ним мгновенно прошли.

Тело дрожит,

На губах проступает пена,

Судорогою лицо свело,

Но стекают на саван слезы блаженно,

Светло,

Ибо лишь с тех пор,

Как со смертью встретился смертный взор, Радость жизни — вновь совершенна.

Наскоро освобождают от пут.

И тут

Как-то разом потухает лицо.

Всех

В карету толкают, везут назад. Взгляд

Странно туп, недвижность в чертах, И лишь на дергающихся устах Карамазовский желтый смех.

(Капитан Скотт, 1 января 1912 года) БОРЬБА ЗА ЗЕМЛЮ

Двадцатый век взирает на мир, лишенный тайн. Все страны изучены, отдаленнейшие моря прорезаны килями бесчисленных кораблей. ь горах проложены дороги, в пустынях — рельсы. Страны, еще полвека тому назад дремавшие в блаженном сумраке безвестности, наслаждаясь свободой, рабски служат теперь нуждам Европы; вплоть до истоков Нила, которых искали так долго, устремляются пароходы; водопады Виктории, впервые полвека тому назад открывавшиеся взору европейца, служат источниками электрической энергии; последняя тайна — леса Амазонки — ныне вырублены, и единственная целомудренная страна — Тибет — утратила свою девственность. Термин старых карт и глобусов «terra incognita» исчез; человек двадцатого века знает свою путеводную звезду. Для исследователя земля обеднела, и пытливая воля подыскивает себе новые пути, — она опускается в зеленый подводный мир, к фантастической фауне морских глубин, поднимается в бесконечные воздушные выси. Неизведанным остался лишь путь к небу, и, с тех пор как тверди не дают пищи земному любопытству и лишены таинственности, стальные ласточки — аэропланы — состязаются в достижении новых высей, новых далей.

Но одну лишь тайну свою стыдливо скрыла земля от человеческого взора вплоть до нашего столетия; две точки своего истерзанного, изорванного тела уберегла она от алчности собственных созданий. Северный и Южный полюсы, спинной мозг земного тела, эти две почти несуществующие, почти невещественные точки, вокруг которых она вертится веками, сохранила она нетронутыми, незапятнанными. Ледяными барьерами оградила она эту последнюю тайну, вечную зиму поставила на страже ее, в защиту от людской жадности. Мороз и вихри стеной ограждают вход, ужас и опасность смерти отгоняют смельчаков. Вечный и беспросветный сумрак витает над полюсами: над этими никем не достигнутыми краями, далеко за пределами нашего теплого мира, точно в сказочных пещерах, скрывающих клады, долгие месяцы царит мрак. Лишь солнцу дано бегло окидывать взором тот край, но человеку — никогда.