Когда же человек говорит: «Я верю в коммунизм!» — это не значит, что коммунизм является для него религией. К этим словам относится все сказанное выше об уверенности, о доверии человеку. Мы верим в коммунизм потому, что знаем законы развития общества. Это не та вера, которая враждебна знанию, а это чувство уверенности, полностью опирающееся на знание. Психологически здесь все ясно и понятно.

В газету Французской коммунистической партии «Юманите» пришло письмо.

«Как и вы, я являюсь горячим защитником рабочего класса и все более решительным противником капитализма, — писал его автор. — Как и вы, я считаю, что коммунизм или экономический социализм — это самая справедливая, самая плодотворная и самая способная сделать людей счастливыми и братьями система. Но я христианин и являюсь все более убежденным верующим. Поэтому я задаю вам серьезный вопрос:

— Совместимы ли коммунизм и христианство? Если бы мы могли объединиться, но очень искренне и без задних мыслей, на основе подлинного взаимного уважения…

Несомненно одно: мы горим одной и той же любовью — любовью ко всем людям.

В таком случае не можем ли мы договориться друг с другом, чтобы построить на земле лучший мир?»

Редакция газеты, опубликовав 7 сентября 1966 года это письмо, ответила на него так:

«Можем ли мы, коммунисты и христиане, договориться друг с другом, чтобы построить на земле лучший мир? Ничто не кажется нам более желательным. Таков смысл политики „руки, протянутой католикам“, которую уже несколько лет проводит наша партия. Не только нет никакой несовместимости, мешающей осуществить это согласие, но оно даже кажется нам необходимым, для того чтобы подготовить демократическое будущее.

Однако такое согласие отнюдь не означает какое-то совпадение философий. Мы являемся материалистами. Мы намерены оставаться материалистами, точно так же как вы, несомненно, хотите оставить неприкосновенным свой идеал христианина. Взаимное уважение, которое мы должны проявлять друг к другу, требует полной ясности».

Я с интересом прочел все это. Не потому, что считал возможным оценивать политику «руки, протянутой католикам», а потому, что в этом диалоге для меня, как психолога, были важны две стороны вопроса: может ли верующий быть активным участником строительства коммунизма?

С одной стороны, конечно, может. Ведь и в начале книги я писал уже, что подавляющее большинство наших верующих — это советские люди, не щадившие себя во время Великой Отечественной войны, совершающие трудовые подвиги и принимающие активное участие в строительстве коммунизма.

Но с другой стороны, необходимо помнить, что мировоззрения верующего и атеиста принципиально различны. Мировоззрение атеиста — это последовательное научное мировоззрение, в то время как мировоззрение верующего антинаучно, непоследовательно. Строительство коммунизма не только опирается на научное мировоззрение, но и требует его. Человек с религиозной психологией может быть участником, иногда даже очень полезным и активным, но никогда не сможет идти в авангарде строителей коммунизма. Его антинаучное мировоззрение, если не в одном, то в другом, его обязательно подведет.

Вот та полная ясность, которая, по моему мнению, должна быть внесена в этот вопрос.

Взрослый человек, приобщаемый к той или иной религии, или, как принято говорить на языке верующих людей, «принимающий веру», всегда подвергается соответствующим ритуалам. Так, при принятии христианства совершается «таинство крещения», при принятии иудаизма — обрезание.

Психологически близок к этим ритуалам постриг монахов, посвящение в масоны, коронация и ряд подобных обрядов. Все эти обряды имеют много общих, исторически преемственных, гомологических ритуалов, уходящих своими корнями к посвящению подростка в воины — инициациям. А вот инициации возникли в ряде случаев, исторически независимо друг от друга, как этнографические аналогии.

Мы не знаем, как происходили инициации в каменном веке, но мы знаем, что у австралийцев и у более высокоразвитых народов посвящение подростков в воины связано не только с ритуалом его испытаний, но и с ритуалами приобщения его к тайнам племени. Посвящаемому рассказываются ранее скрываемые от него священные тотемические мифы, а при более сложных формах религии — мифы о племенных богах и героях.

В сознании подростков, подвергающихся инициации, происходит перелом, переживаемый как некое священное таинство. Вполне понятно, что, когда подросток состарится и будет совершать ритуалы инициации с подросшим новым поколением, эмоциональная память восстановит эти переживания, и он искренне будет считать, что передает молодому воину нечто таинственное и священное, ранее полученное им самим.

В сочетании с магической верой и под влиянием дифференциации общины, выделения в ней привилегированных вождей, колдунов и особенно опытных мастеров и проявления идеи о духах у меланезийцев, например, эта вера приобретает форму идеи о некой безликой сверхъестественной силе — мана. Поэтому у некоторых меланезийцев таинство инициации усложняется ритуалом посвящения в тайный мужской союз, отражающий дальнейшее разложение первобытно-общинного строя и появление кастового уклада.

В качестве этнографической аналогии вере меланезийцев в мана и их ритуальными посвящениями в тайные мужские союзы можно указать на веру североамериканских индейских племен: ирокезов — в аренда; сиу — в аканда; алгокинов — в маниту. Их тайные союзы иногда принимали форму союза шаманов, иногда же формировались по возрастному принципу. У ирокезов был «тайный» союз Ложных лиц, во главе которого стояла женщина, которую все знали, а входящих в союз мужчин не знал никто, кроме нее, и они не знали друг друга. Члены союза были шаманами, но лечили больных (по приказу женщины, возглавлявшей союз) только в масках. Широкое пользование ритуальными масками самыми различными племенами и народами всех стран мира — это тоже этнографическая аналогия.

В иудаизме, в исламе и христианстве приобщение к религии с подросткового возраста было перенесено на первые недели после рождения ребенка, но многие ритуалы инициации при этом сохранились: произнесение заклинаний, обрезание, отрезание волос, погружение в воду и т. д.

— Уверенность в том, что между богом и душой действительно установились какие-то сношения, представляет собой центральный пункт всякой живой религии, — писал в 1902 году психолог-идеалист, к тому же верующий в бога, Уильям Джемс. А несколько дальше он писал:

— Боги и вероучения различных религий, конечно, противоречат друг другу, но существует однообразное явление, общее всем религиям: это душевное освобождение.

Джемс был не прав, когда в обоих высказываниях говорил о всех и всяких религиях. Но в отношении многих он прав.

Душевное освобождение, молитва, благодать духа, откровение, религиозный экстаз — все это эмоциональные состояния, которые являются предметом изучения психологии религии. Посмотрим, как их понимают сами богословы.

«Откровение — это проявление высшего существа в нашем мире с целью сообщить нам более или менее полную истину о себе и о том, чего оно от нас требует», — писал один из них.

«Экстаз — это освобождение души из-под гнета чувственной природы и впечатлений внешнего мира», — писал другой.

«Благодать духа, — говорят хлысты, — наливает нас как бы пивом; от сего благостного пива сердце наше наливается веселием духа».

Как же все эти состояния понимает современная психологическая наука? Все эти состояния — это различные проявления религиозного чувства различных ступеней — от слабо выраженного настроения до аффекта с помрачением сознания. Физиологически они всегда связаны с торможением коры головного мозга, вызываемым возбуждением подкорки. Психологически они связаны с так называемой эйфорией, проявляющейся в снижении критики и в приподнятом настроении.