Эйфорию хорошо знают психиатры, лечащие алкоголиков. Это состояние, когда «пьяному море по колено». Авиационные врачи наблюдают другой ее вид в барокамере при кислородном голодании. У парашютистов она наблюдается в первые минуты после удачного приземления. Содержание всех этих видов эйфории различно, но механизм их общ.

Религиозные люди часто говорят о «сопричастии с бесконечным духом», «вхождением в себя», «внедрении в душу благости» и т. д. Все эти чувства не выдумка, а результат смены противоположных чувств, а иногда и одновременного наличия противоположных чувств (амбивалентности) и эйфории, доходящих иногда до экстаза.

В зависимости от особенностей личности (темперамента, культурного уровня и т. д.) эти чувства, как и вообще любые другие чувства, например нравственные, эстетические, каждым переживаются по-своему. А верующие называют их по-разному, применяясь к существующей в их религии терминологии. Потому даже эмпирические их классификации не имеют, понятно, никакого научного смысла.

При описании откровения богословы часто говорят об интуиции, вкладывая в это понятие, конечно, идеалистическое содержание, отождествляя ее с «откровением» и понимая под ней внечувственное и подсознательное познание мира. Правы они только в том, что те эмоциональные явления, которые они описывают как откровение, действительно иногда (однако далеко не всегда) бывают связанными с интуицией.

Интуиция — это обобщение ряда мелких, трудно учитываемых явлений, производимое приторможенными участками коры головного мозга на основании накопленных там следов предшествующего большого опыта деятельности в той или иной области. Интуитивное мышление мало осознано, поэтому плохо контролируется и часто бывает ошибочным.

Опытный врач иногда может поставить диагноз и не обследуя больного, и притом «сам не зная как», а по существу, на основании мелких, даже не всегда осознанных им симптомов, т. е. по интуиции. Подобные случаи бывают и у знахарей. И если такой диагноз подтверждался дальнейшим течением болезни, у самого знахаря и у окружающих укреплялась вера в божественное откровение, полученное им.

— Бог мне открылся в природе. На лугу, покрытом яркими цветами, когда высоко в небе поет жаворонок, а кругом гудят пчелы и сияет солнце, меня охватывает благоговение перед творцом. А ночью летом, когда спишь в саду и видишь над собой миллионы звезд, чувствуешь, что в каждом из этих миров — частица бога и вся природа — божество! Или на берегу моря, безбрежного и необъятного, когда тихо набегают волны и шуршат камушки; или когда море разыграется, и грозные валы мчатся на берег… Я растворяюсь в этой красоте, и душа моя сливается с богом!

Разве не бог открывается нам в звуках Шестой симфонии Чайковского или Девятой — Бетховена? Разве можно, слушая эти небесные звуки, думать о мирских делах, о крикливой соседке или текущей крыше?!.

Мысль о боге поднимает меня и дает мне силы не поддаваться земным тяготам и земной суете!..

Так писала мне одна религиозная читательница моих книг. Ответить ей было нетрудно.

В ее сознании смешались два чувства: эстетическое, так хорошо ею же описанное, и религиозное, которым она неоправданно подменяет первое. Но смешение и подмена этих чувств свойственны не ей первой и, увы, еще не ей последней. Именно оно и являлось одним из психологических корней не только анимизма и пантеизма, но и поэтического вдохновения. Помните прекрасные и вдохновенные стихи Лермонтова?

В этих словах, как и во всяком обоготворении, проявляется близость, но не тождество психологии религии и психологии искусства. Вряд ли можно упрекнуть Лермонтова в пантеизме, и тем более в идеалистическом пантеизме. И ведь никто не поймет эти стихи так, как будто у Лермонтова была религиозная галлюцинация — изображение бога на небе. Тем и интересны эти стихи, что они очень отчетливо говорят о переживании человека, боготворящего природу.

О психологической сущности творчества и вдохновения лучше этих слов Пушкина никто еще не сказал. Но вместе с тем неосознаваемость вдохновения всегда вызывала религиозные суеверия и предрассудки, и вдохновение понималось как проявление откровения, как «божественный экстаз». Но это не так, хотя вдохновение в своем эмоциональном компоненте может доходить до экстаза.

Вдохновение — это подъем сил и способностей человека в процессе его творчества, характеризующийся ясностью сознания и связанный с появлением потока мыслей и образов, с быстротой и высокой продуктивностью мышления.

«Вдохновение обычно возникает в процессе упорного напряженного труда. Вдохновение ошибочно считают возбудителем работы. Вероятно, оно является в процессе успешной работы, как следствие ее», — правильно говорил Горький. Но и Пушкин не говорит, что вдохновение кончается, когда на бумагу излиты первые варианты мыслей. Отнюдь нет! Вся последующая работа над совершенствованием может идти со все возрастающим подъемом. Петр Ильич Чайковский говорил, что вдохновение — это такая гостья, которая не любит посещать ленивых.

Однако вдохновение нельзя отрывать и от потребности творчества. «Тот, в ком сидит душа композитора, пишет потому, что не может не писать», — сказал Моцарт.

Связано вдохновение и с фантазией. «Напрасно думают, что она нужна только поэту. Это глупый предрассудок! Даже в математике она нужна, даже открытие дифференциального и интегрального исчислений невозможно было бы без фантазии. Фантазия есть качество величайшей ценности…» — писал Ленин.

Фантазия есть частный случай воображения, а воображение — это психический процесс, состоящий в создании новых образов на основе переработки прошлых восприятий. Как ни своеобразны образы фантазии, они всегда группируют ранее известное: избушка — на курьих ножках; сфинкс — крылатый лев с головой женщины; кентавр — лошадь с торсом и головой мужчины.