В доклассовом обществе отношения «я тебе, а ты мне» были проявлением только взаимопомощи. В классовом же обществе эти взаимоотношения стали социальной основой жертвоприношения как явления общественной психологии. Но на каком-то этапе жертвенность оторвалась от религиозного чувства и стала нравственной чертой личности. Сомкнувшись с коллективизмом, она стала опять близкой взаимопомощи. Ведь подарки своим детям или своим родителям в день рождения, сохранив историческую гомологию с жертвоприношением, освободились от всякого элемента расчета.
— Когда мы выехали из Красноярска, то шел какой-то странник: сделает два шага да перевернется на одной ноге… — так писал в письме матери художник Василий Иванович Суриков, вспоминая свое детство.
Странник, встреченный Суриковым, выполняя этот странный обряд, отмаливал свой грех. Шел он таким нелегким способом, конечно, не одну версту. Не только кающиеся, но и «божьи люди» — юродивые, вроде изображенного Суриковым на картине «Боярыня Морозова», носили вериги — тяжелые цепи, причинявшие физические страдания. Во время минувшей войны я видел в польских костелах кающихся, которые на коленях, и даже на животе, почти по-пластунски, ползли от ворот до алтаря.
Психологические корни обета общи с жертвоприношением и молитвой. В подобных самоистязаниях проявляется психология аскетизма — «умерщвления плоти» ради «приближения духом к богу». Но вместе с тем здесь аскетизм смыкается с фанатизмом. Яркий литературный образ аскета дал Глеб Успенский в очерке «Парамон юродивый».
Молитва исторически родилась из магического заговора и заклинания, слова которых якобы имели чудесную силу действовать не только на других людей, животных и силы природы, но и на духов, богов.
— Сгинь! Рассыпься! Пропади! — этими словами человек ограждал себя от нападающих на него духов.
Мы до сих пор, рассердившись на кого-нибудь или на что-нибудь, восклицаем, даже не думая, что это исторический рудимент, проклятия:
— Чтоб тебе провалиться!
Впоследствии заклинание стало просительным и благодарственным, и постепенно оно превращалось в молитву. Но в молитве содержится не просто жалоба или просьба, а чаще просьба именно о чуде.
Правильно сказал И.С. Тургенев:
— Всякая молитва сводится на следующее: «Великий боже, сделай, чтобы дважды два не было четыре».
А за два тысячелетия до Тургенева Эпикур выразился так:
— Если бы боги внимали молитвам людей, то скоро все люди погибли бы, постоянно желая много зла друг другу.
В течение почти всего 1965 года общественность Италии, со свойственной южанам горячностью, обсуждала скандальный судебный процесс. Большая группа монахов-капуцинов из монастыря Альбено, около Рима, попалась на контрабанде американских и швейцарских сигарет.
Основанный еще в 1525 году, орден капуцинов всегда был опорой папства и пользовался особой поддержкой Ватикана. И на тебе — этакий скандал, замять который церковь не смогла.
Как сообщали итальянские газеты, капуцины-контрабандисты и на следствии и на суде вместо чистосердечного признания только молились и заявляли:
— Мы действовали из любви к ближнему по божьему наитию. Бог нас видит, и он нас рассудит.
Конечно, эти прожженные жулики не верили в то, что говорили, как не верили им и большинство читателей газет, смеявшихся над незадачливыми контрабандистами. Но все же нашлись и такие, которые молились в церквах, прося бога «обеспечить оправдание грешников».
Во что только не верит иногда человек и о чем он не молится!
Американский психолог и философ-идеалист Уильям Джемс в своей книге «Многообразие религиозного опыта» приводит поучительный рассказ матроса.
Роберт Лайд, английский матрос, бывший пленником на французском корабле в 1689 году, напал на экипаж этого корабля, состоявший из семи матросов Двух из них убил, пять остальных сделал пленниками и привел корабль к себе на родину. Лайд следующим образом описывает, как во время этого подвига бог пришел к нему на помощь и поддержал его в дни испытания:
«С помощью бога я удержался на ногах, когда четыре француза пытались повалить меня. Чувствуя, что француз, державший меня за середину тела, начинает меня одолевать, я сказал мальчику, который вместе со мной попал в плен: „Обойди кругом нактоуза (деревянный ящик, в котором хранится компас) и сбрось на пол того, который висит у меня на спине“. Тогда мальчик нанес ему удар по голове, от которого он упал. Я стал искать глазами свайку или что-нибудь другое, чем бы я мог ударить их. Но, не видя ничего подходящего, я сказал: „Господи, научи, что мне делать“. В это время, бросив взгляд налево, я увидел висячую свайку, высвободил свою правую руку, схватил ее и ударил ею четыре раза по голове человека, державшего мою левую руку, с такой силой, что свайка на четверть дюйма вошла в его череп. (Затем один из французов вырвал у него из рук эту свайку.) Но да будет благословенна милость бога! — он или выронил из рук свайку, или бросил ее, и в это время всемогущий бог даровал мне силу схватить одного из французов и с силой стукнуть его голову о голову другого француза. Затем, бросив вокруг себя взгляд и не видя ничего, чем бы я мог ударить их, я сказал: „Господи, что мне теперь делать?“ Тогда богу было благоугодно напомнить мне о ноже, лежавшем у меня в кармане, и, хотя оба француза держали мою правую руку, всемогущий бог настолько укрепил меня, что я всунул свою правую руку в правый карман, вытащил оттуда нож в ножнах… зажал его между ног и высвободил из ножен; этим ножом ударил в шею человека, обернувшегося ко мне спиной, после чего он упал и уже больше не двигался…»
Но ведь французы, небось, тоже молились о своей победе!
— Господи боже наш, помоги нам разнести их солдат снарядами в кровавые клочья; помоги нам усеять их цветущие поля бездыханными трупами их патриотов; помоги нам заглушить грохот орудий криками их раненых, корчащихся от боли; помоги нам ураганом огня сровнять с землей их скромные жилища; помоги нам истерзать безутешным горем сердца их невинных вдов; помоги нам лишить их друзей и крова, чтобы бродили они вместе с малыми детьми по бесплодным равнинам своей опустошенной страны, в лохмотьях, мучимые жаждой и голодом, летом — палимые солнцем, зимой — дрожащие от ледяного ветра, вконец отчаявшиеся, тщетно умоляющие тебя разверзнуть перед ними двери могилы, чтобы они могли обрести покой; ради нас, кто поклоняется тебе, о господи, развей в прах их надежды, сгуби их жизнь, продли их горестные скитания, утяжели их шаг, окропи их путь слезами, обагри белый снег кровью их израненных ног! С любовью и верой мы молим об этом того, кто есть источник любви, верный друг и прибежище для всех страждущих, ищущих его помощи со смиренным сердцем и покаянной душой. Аминь.
Нельзя не согласиться с Марком Твеном, который воспроизвел эту молитву бравых вояк, что она как нельзя более точно соответствует мысленной просьбе:
— Даруй нам победу, господи боже наш!
Хорошо знал Марк Твен психологию своих соотечественников. Ведь и сейчас, более чем через 60 лет после того, как эта молитва была написана, она вполне современна для американских агрессоров.
Анатоль Франс, блестящий писатель-гуманист и страстный борец с религией, отлично показал в новелле «Жонглер богоматери» еще один тип молитвы. Вот несколько фрагментов из нее.
«…Во времена короля Людовика жил во Франции бедный жонглер по имени Барнабе, уроженец Компьеня, который странствовал по городам, показывая удивительные фокусы… В монастыре, куда он был принят, все соревновались в служении святой деве, и каждый посильно посвящал ей талант, дарованный ему богом…