ГЛАВА 41.

В пятнадцать лет я озаботился смыслом жизни. Не абстрактным, своим собственным. Смешно вспоминать, но в то время мне казалось, что половина жизни прожита и прожита зря, что я стою на перепутье, не зная толком, куда повернуть, и каждый день моей глупой пустой жизни проходит зря. Из моих ровесников подобный вопрос мог волновать разве что Надю, но она уже давно всё для себя решила: мир — жесток и ужасен, люди — сволочи, Бог — слеп. Ходить в церковь она перестала. Взрослые мои проблемы высмеивали, не считая их важными. Пашка похвалил за то, что думаю я не только о хлебе насущном, но посоветовал не слишком углубляться и заморачиваться. Голиков своего мнения обо мне не изменил, заявив, что я эгоист весь в деда и что зацикленность на себе и своих проблемах не делает меня лучше. Профессор, хлопая белёсыми ресницами, терпеливо выслушал мою длинную тираду о бессмысленности существования и заверил, что это всего лишь переходный возраст, который однажды пройдёт.

Надуманы были мои проблемы или нет, тем не менее они меня нещадно мучили. Мне вдруг начинало казаться, что я могу внезапно умереть, не оставив после себя ровным счётом ничего. Никто не вспомнит, никто не пожалеет. В личной жизни я был полным нулём. Друзей у меня не было, даже Надя принялась воротить нос.

Я пытался обратится к вечности и придумать то, что оставит обо мне память в веках. Ничего не придумывалось. Я исписывал тетради сказками, но кому нужны мои сказки? Начал сочинять стихи, но все они оказались лишь подражательством. Я читал Есенина, и у меня получалось подражание Есенину. Читал Маяковского — подражание Маяковскому. У меня просто не было собственного стиля. В конечном счёте я бросил сочинительство и даже подумывал сжечь тетради, но банально не нашёл места, где это можно сделать. Не посреди же улицы?

В таком настроении я и брёл по улице, уставившись в землю, когда из-за угла ко мне шагнула Таня.

- Привет, идиотина! - сказала она и улыбнулась.

Я опешил. Передо мной стояла сестра. Почти не изменившаяся, с длинными чёрными волосами и веснушками на белом лице. Я рванул к ней, но она, отступив на шаг, вытянула перед собой руки.

- Потише, потише! Что ешё за телячьи нежности!

Я замер.

- Откуда ты взялась? Я думал, ты в Америке.

Таня хмыкнула:

- В Америке? Да кто бы меня туда взял? Ты что не помнишь, что тётя Марта нам никто? Она бы не смогла меня вывезти.

- Тогда что же случилось?

И она рассказала мне мне историю, в которую мне очень хотелось верить.

- Меня взяла к себе одна бездетная пара, - говорила Таня. - Странные люди, такие постаревшие хиппи. Мотаются по стране, нигде особо не задерживаются. Вот остановились поблизости, я сразу о тебе и вспомнила.

- А не писала почему? - удивился я.

- Ты же знаешь тётю Марту. Вечно всё теряет. И твой адрес посеяла. Я только город и успела запомнить.

С того самого дня сестра не выпускала меня из вида. Каждый день встречала после уроков и провожала домой. По пути мы вели долгие разговоры обо всём на свете. Казалось, Тане известны все тайны мира и человеческой жизни. Я мог бы быть совсем счастлив, если бы не некоторые странности.

Во-первых, сестра категорически отказывалась приходить ко мне в гости, предпочитая общаться на улице, когда её никто не видит. Во-вторых, я сам приезжать к ней не мог якобы из-за её приёмных родителей, решивших отгородиться от государства и общества. Таня сама ехала на электричке больше часа, и дорога её как будто не утомляла. Практически у всех появились мобильные, но у Тани телефона не было, и звонить ей я не мог. Тем не менее, она всегда таинственным образом появлялась, когда я больше всего в ней нуждался. И ещё одно. Она ни при каких обстоятельствах не хотела знакомиться с Надей, а деду и вовсе запретила сообщать о наших встречах.

Эти странности я относил к воспитанию, которое она получала в последние годы. Её родители представлялись мне тихими блаженными, живущими на своей волне. Что мне действительно не понравилось, так это то, что сестра быстро взяла меня в оборот и принялась выстраивать мою жизнь.

- Ты должен поехать на олимпиаду по русскому, - как-то словно невзначай сказала она.

- Это ещё зачем? - не понял я.

- Попробуешь свои силы и вообще...

- Что вообще?

- Съездий, тебе пригодится.

Чем интересно мне могла пригодиться скучная поездка в трясущемся автобусе?

- Езжай! Езжай! - не отставала сестра.

Пришлось подчиниться. С олимпиадами в школе происходило так: в коридоре висела доска объявлений, на которой время от времени и появлялись призывы записываться на них. Ниже свои фамилии писали самые ретивые отличники, остальные предпочитали объявление игнорировать. Вот такая видимость демократии. Видимость потому, что при малом количестве желающих учителя сами выбирали недостающих. Понятно, что я чувствовал себя не слишком уютно, когда подошёл к доске и неловко нацарапал «Григорян» под фамилией отличника Лёшки Борисова, молясь, чтобы меня вычеркнули из списка как лишнего.

Не вычеркнули, и ровно через месяц ранним утром я трясся в автобусе по пути в районный город. Меня ужасно тошнило. Даже закрытые глаза не спасали ситуации. Едкий запах кожаных сидений, бензина, поедаемого другими учениками фастфуда проникало в каждую пору моего тела, разъедало изнутри. Я проклинал тот день, когда пошёл на поводу у сестры.

- Так здорово куда-то ехать, правда?

Я открыл глаза. Рядом со мной сидела девчонка с длинными светлыми волосами. Я уже было подумал, что она мне привидилась, а потом вспомнил, что мы останавливались, чтобы забрать нескольких учеников из соседнего посёлка.

- Я почти никуда не езжу, - продолжала девчонка. - Сижу в деревне у окна как Татьяна Ларина. Один раз только на море была, очень давно.

Татьяна Ларина. Надо же! Начитанная. Я посмотрел на неё с уважением.

- Нравится Пушкин?

- Не то чтобы очень, - она почесала нос. - Просто поспорила два года назад, что выучу наизусть «Евгения Онегина».

- Выучила?

- Нет. Три главы только.

Честная.

- А я «Боярина Оршу» наизусть учил.

- Тоже на спор?

- Так просто, память тренировал и вообще нравилось.

Она не спросила меня, что за «Боярин Орша», которого нет ни в одной школьной программе, не назвала занудой и ботаником, не рассмеялась в лицо. Просто смотрела внимательно и заинтересованно. Ей в самом деле нравилось со мной разговаривать. А мне так легко и просто не было ни с кем кроме сестры.

Мы проговорили всю дорогу, и я забыл о тряске, нестерпимых запахах и о собственном строптивом желудке. Говорили о книгах — оба читали классику. Она потому что любила, я от безысходности — большую часть книг Профессора составляли собрания сочинений классиков, а разрешения на посещение городской библиотеки дед так и не подписал. Обсуждали кино. Сошлись на том, что смотрели в своей жизни совсем мало фильмов. Она потому что фильмам предпочитает книги, я от безысходности. Кинотеатр в городе закрыли, а телевизор дед так и не купил. По тем же причинам отвергли и телевидение.

На обратном пути мы также сидели рядом. Она болтала без остановки, я слушал. А потом настолько осмелел, что рассказал ей маленькую, только что пришедшую в голову сказку.