ИСТОРИЯ О СТАРОМ СКРИПЕ.

Старый Скрип жил в прихожей под прямоугольной паркетной дощечкой, третьей слева в четвёртом ряду. Хозяин прихожей, дощечки, а стало быть и всей квартиры профессор Иван Андреевич старика уважал, с насиженного места не сгонял и называл не иначе, как Скрип Скрипычем.

- Ну, что, Скрип Скрипыч, не попить ли нам чайку? - спрашивал он, проходя через прихожую в кухню.

- Попить, попить... - кряхтел Скрип.

- А ты уже тут? - ласково улыбался профессор, отворяя дверцу настенного шкафчика.

- Здесь, здесь... - пищал примостившийся на дверце Скрип.

Хорошее у них было житьё, спокойное. Только собрал однажды профессор два больших чемодана, сложил в картонные коробки вещи, вывез из квартиры мебель и ушёл. А Старый Скрип так и остался под третьей дощечкой слева в четвёртом ряду. Только никто с ним больше не разговаривал. Заскучал Старый Скрип, затосковал в одиночестве. Залез было под обои к Треску. Тот, нелюдимый и своенравный, выставил вон — самому места мало. И Скрип замолчал. С кем разговаривать? Не с пауками же безголосыми?

Прошёл месяц, другой. И вдруг на радость Скрипу въехали в квартиру новые жильцы. Въехали и давай всё переделывать. Сняли паркет, дощечку Скрипа выбросили, а на пол принялись ламинат укладывать. Смотрит Скрип — не налюбуется. Ламинат гладкий, блестящий, жить под таким — одно удовольствие. Только не оказалось в новом полу ни щёлочки. Как не втягивай живот, не пролезешь.

Собрал тогда Скрип нехитрые пожитки и примостился на дверной петле. Зимой сквозь петлю ветер сквозит да ничего, зима не скоро, что-нибудь да придумается. Только залили петлю маслом. Скрип едва не захлебнулся. Вещи все промаслились, пришлось выбросить и отправиться на форточку в окно таращиться. И оттуда прогнали старика. Заменили уютную деревянную раму новой, пластиковой, без щелей. Выпрыгнул тогда Скрип в окно прямо на ветку высокого тополя. Смотрит, а на соседней ветке Треск сидит, обижается. Так и стали жить-поживать на дереве, переговариваясь порой холодными ветреными ночами.

Рассказал и сразу пожалел о содеянном. Это было так глупо и по-детски, что захотелось испариться.

- Интересно, - сказала она, улыбнувшись. - У тебя хорошее воображение.

Я не знал, куда себя деть и отвернувшись принялся старательно рассматривать мелькавший за окном пейзаж. Тошнота снова подступила к горлу. А она продолжала говорить о своём доме, о родителях, о собаке Лайке и коте Барсике. Я подумал тогда, что инфантильности в ней не меньше, чем во мне, что для шестнадцатилетней девчонки она слишком открыта и наивна, и мне это очень нравится.

Выходя из автобуса она улыбнулась, сказала «Увидимся!» и сунула мне в руку записку с номером телефона и незатейливой подписью «Н.» Тут я и вспомнил, что не знаю имени моей попутчицы.

Я не звонил ей. В самом деле, как я должен был представиться и кого попросить позвать, ведь она дала мне номер стационарного, а не мобильного телефона. Возьмёт трубку, скажем, её отец или мать, и что мне делать? В конечном счёте не так уж и важна для меня эта девица, убеждал себя я и наконец убедил.

Таня выспрашивала у меня про поездку, но я, поражённый её напором, пробормотал что-то невнятное. В итоге призового места я не занял. Олимпиада на мою учёбу никак не повлияла, и зачем сестра уговаривала меня поехать, я так и не понял.