ГЛАВА 45.

- Алёша Иващенко, - говорит Марина. - Его никто не навещает. Мама была два раза и всё.

- Такое часто случается, - отвечаю я. - Не все способны смириться с болезнью ребёнка.

- Вроде бы не пьяница, приличная женщина... - Марина почти плачет. - Как так можно! Родной же сын!

Я в который раз думаю, что она неправильно выбрала себе профессию. Слишком сильно гореть, чтобы сгореть в один миг? Зачем? Говорят, это правильно, это гуманизм.

- Ты будешь отличным врачом, - сказал мне как-то мой одногруппник Балуев. - Ты самоотстраняешься от чужого горя. Это правильно.

Он выдавал себя за прожжённого циника, утверждая, что плюёт на общественные нормы и устои и ратовал за свободные отношения между людьми. Однако именно он после пяти лет совместной жизни развёлся с женой, уличив ту в измене (сам он изменял ей постоянно) и в конце-концов спился, потеряв работу.

В отличии от Балуева меня никогда не привлекали ни цинизм, ни равнодушие. Наоборот я всегда стремился быть хорошим, точнее хотел хорошим стать. К сожалению хотеть и быть - совершенно разные вещи.

Не стану кривить душой, я не тот, о ком стоит писать книги. Радует меня только то, что при всей своей инертности я не совершил ни одного плохого поступка (я имею в виду умышленно, а не по глупости или незнанию). Впрочем однажды я спас-таки одну жизнь (я не имею в виду выполнение мной профессионального долга).. Девчонка лет девяти едва не шагнула под колёса маршрутки. Я схватил её за висевший на спине рюкзак и резко дёрнул на себя. Маршрутка пронеслась в миллиметре от её лица.

Сделал я это неосознанно, на инстинкте, но даже если бы у меня и было время подумать, я поступил бы так же. Не потому, что мне жаль девочку, а потому что так надо. Я хотел быть хорошим, а для этого следовало совершать правильные поступки.

К сожалению, подобный поступок для меня редкость. В экстремальных ситуациях я чаще всего замираю и стою столбом, наблюдая за происходящим. Потому я и не вожу машину. Боюсь, что в сложный момент моя реакция откажет.

- Нам не понять, что значит быть брошенными, - говорит Марина.

Я молчу, думая о деде. Как он держал при себе, не оставил, а в итоге я не могу сказать, что жил с ним одной семьёй, скорее просто рядом, также как с тётей Леной.

Однажды я пришёл домой, а Надя сидит на диване и смеётся. Истерически, согнувшись пополам.

- Представляешь, - сказала она. - Мать работу бросила.

- Бросила и бросила. Чего тут смешного? Тут плакать надо, - я не понимал причин столь бурного веселья.

- Она решила, что в библиотеке мужика не найдёт, - продолжала веселиться Надя. - Поэтому устроилась туда, где толстосумы трутся? Знаешь куда?

И посмотрела с вызовом. Догадаюсь или нет? Я не догадался.

- В ювелирный магазин! Мозги её где? Они же туда не для себя ходят, а любовницам и жёнам подарки покупают! Прогадала, мамочка!

Как бы Надя не издевалась, но тётя Лена вытащила-таки счастливый билет. Не прошло и пары месяцев, как в её магазин зашёл мужчина, представительный, красивый и с деньгами. И искал он подарок не любимой женщине, а дочери на двадцатипятилетие. И чем-то Надина мать его так зацепила, что на следующий день он вернулся. Через неделю сводил её в ресторан, и уже через месяц счастливая тётя Лена переехала к нему. В конце лета они поженились.

- Не верю я в сказки про Золушку, - мрачно шепнула мне Надя. - Не могло ей так повезти.

Мы стояли и смотрели, как кружится в счастливом танце пара молодожёнов. Надя хмурилась, тётя Лена через плечо недавно обретённого мужа бросала на нас предупреждающие взгляды.

- Извелась вся бедная, - скривилась Надя. - Боится, что скандал закачу. Надо больно!

Совместную жизнь «молодые» решили начать с чистого листа. Борису («Кошачье имя» - сказала Надя) было проще. Его дочь давно жила своей жизнью, не требуя ни денег, ни внимания отца. С Надей сложнее. Не знаю, уговаривала ли тётя Лена своего избранника разрешить взять дочь к себе (думаю, что нет), но тут наши вроде бы неудобные жилищные условия сыграли ей на руку. Она заявила, что Надя уже достаточно взрослая, чтобы жить одной, а Гена с дедушкой если что помогут, и без зазрений совести уехала.

Надя сказанное перенесла стоически. Только грохнула об пол хрустальную вазу. Тётя Лена охнула, а Надя процедила зло: «На счастье!»

Не сказать, чтобы до этого тётя Лена играла значимую роль в нашей жизни. Её переезд немногое изменил, но примерно в тот же момент начал чудить дед. И прежде не пылавший любовью к людям, он решил, что хватит с него человеческого общества, и из общества этого, как он сам выразился, ушёл. На пенсию.

Несмотря на привычку жить по-спартански, дед всё же не решил этот вопрос кардинально и не поселился в лесу или в заброшенном здании. Он предпочёл замкнуться в стенах своей комнаты, выставив меня за дверь.

- К Наде жить пойдёшь, - безаппеляционно заявил он. - У неё как раз место освободилось.

Нравственный аспект его не интересовал, также как и финансовый. Он просто собрал мои вещи и велел перетаскивать в соседнюю комнату. Благо, что после тёти Лены осталась прекрасная кровать.

Мне трудно понять, как он прожил тот период своей жизни. У него не было ни радио, ни телевизора. На улицу он практически не выходил, ни с кем не общался. Только книги, одни и те же, много раз перечитанные. И газеты, к которым он пристрастился. До сих пор не верю, что нынешний не закрывающий рот старик и есть тот самый мой дед. Сейчас к концу жизни он словно выплёскивает наружу всё, что копилось многие годы.

С Надей мы попытались передвинуть огромный шкаф, чтобы разделить комнату на две части, но он был слишком старым и разболтанным. Так что всё осталось как есть.

Говорят, что спящие люди выглядят умиротворёнными. Надя наоборот по ночам хмурилась, шумно ворочилась, громко говорила и иногда кричала. От её криков я просыпался, подходил к её кровати и гладил Надю по голове. Один раз она заплакала и так сильно вцепилась в мою руку, что я до утра просидел рядом с ней на полу. Ночные бдения выводили меня из себя, я измучился и то, что мне всё-таки удалось поступить в институт — чудо, или я действительно гениален (в чём сильно сомневаюсь).