ГЛАВА 46.

Не люблю социальные сети. Точнее, я к ним равнодушен. Зарегистрировался в одной, полистал ленту и забросил. Захожу иногда, добавляю в друзья всех, кто кидает заявки, а ещё через полгода просматриваю кучу сообщений с предложениями работы, дешёвого ремонта и лёгкого способа разбогатеть, не вставая с дивана.

Аня в интернете живёт. Её питает общение с людьми. Она так ловко переписывается, небрежно между делом, что даже не замечаешь, сколько на это уходит времени. Аня всё делает легко и словно небрежно. Для неё нет трудных и невыполнимых задач. Как-то раз также между делом она испекла большой двухярусный торт на день рождения мамы, несмотря на то, что до этого никогда ничего не пекла.

Я же тугодум. Для меня любое дело медленно и априори невыполнимо. Я и книгу эту пишу уже третий год. Не потому что нет времени (его и в самом деле немного), а потому что постоянно сомневаюсь в своей затее, считаю невозможным приблизиться к логическому концу. Да и где он логический конец? Моя смерть? Тогда я тем более не смогу её описать, а значит история останется неоконченной. Но я кажется знаю, когда остановлюсь. Когда сведу прошлое и настоящее в одну точку, закольцую происходящее.

Сегодня среди всякого хлама меня ждёт сообщение от Лизы Синичкиной. Она пишет, что очень рада меня отыскать, и что я её наверное совсем не помню. «А в первом классе ты меня любил», - утверждает она. - «Подкладывал шоколадки в учебник». Значит я любил? Я подкладывал? Пусть так. Зачем спорить о несущественном.

Лиза пишет, что в августе состоится встреча выпускников. «Хочешь посмотреть, какими мы выросли? Себя покажешь!» Судя по фото единственное, что у Лизы выросло — это грудь, не меньше пятого размера. Сама она так и осталась маленькой и пухленькой с обиженно надутыми губами и испорченными светлой краской волосами. Осветлила их в одиннадцатом классе и до сих пор себе не изменяет. Всё те же блестящие топики, миниюбки, открывающие толстые ноги и броский макияж. Мятежная юность для неё так и не кончилась. Жаль, что выглядела Лиза при этом ровно на свои тридцать с хвостиком, а может и старше.

Аглая презирала макияж как символ продажности женщин, а волосы выкрасила в жгучий чёрный. И грудь у неё была крохотной. Узкое лицо, вечно прищуренный взгляд. У неё было плохое зрение, но очки она не носила, опять же из-за каких-то глупых принципов, а от линз у неё слезились глаза.

Мы везде ходили вместе, и я почти влюбился. Она много говорила. Её убеждения метались от радикально феминистических до ортодоксально консервативных. Понять ход её мыслей казалось невозможным, и это завораживало. Аглая могла цитировать Николая Коняева, рассказать в подробностях биографию Михаила Кузмина, но при этом авторство строк «Товарищ, верь взойдёт она, звезда пленительного счастья» оставалось для неё неизвестным. Парадоксальная девчонка. Даже откровенно ошибочные суждения произносились ей таким уверенным тоном, что я начинал сомневаться в собственных знаниях.

Несмотря на то, что влюбился я «почти», от Аглаи мне хотелось большего, чем простых разговоров, но предложить это большее я не смел. А в один из вечеров она сама отвела меня в соседнюю комнату, где всё и случилось. Было быстро, неловко и неумело. Аглае хватило такта промолчать. Как назло, по коридору шаталась Вера, и в моей голове гвоздём застряла мысль о том, что она может стоять и наблюдать за нами. Мысль не покидала меня, и только когда мы с Аглаей оставались наедине вне той квартиры, я мог расслабиться.

Мы не говорили «люблю» или «ты мне нравишься», но я само собой разумеющимся считал то, что мы пара. Я мог бы быть вполне счастлив, если бы не довлеющий надо мной денежный вопрос. К счастью, Аглая сняла с меня эту ношу. Когда я наскрёб денег на цветы, она сказала: «Зачем мне этот веник? Мещанство! Я была о тебе лучщего мнения!», и взглянула на меня с таким презрением, что мне захотелось провалиться под землю. Ходить в кино и кафе она также отказывалась. «Зачем кормить этих толстосумов. Богатеют на других. Поесть и кино посмотреть можно и дома, а не втридорога!» Я хотел возразить и сказать, что в кафе и кино ходят в основном ради смены обстановки и новых впечатлений, но благоразумно промолчал, потому что денег ни на то, ни на другое у меня не было.

Я поступил в институт, и учёба давалась мне тяжело. Главным образом потому, что я устроился подработать курьером и в свободное время мотался по Москве, развозя заказы. Надя исправно ходила в ненавистную школу и вела себя тише воды, ниже травы. Она боялась, что в школу вызовут мать и каким-то образом вскроется правда о том, что они живут не вместе. Не хватало ещё попасть в интернат в свои пятнадцать. Вечно голодную Надю подкармливали сердобольные церковные старушки. Возвращаясь домой, я часто наблюдал одну и ту же картину. Надя сидела на поваленном дереве рядом с Лёшей-дурачком, и тот доставал из холщовой сумки еду и делился с ней. Один раз кто-то из дворовых мальчишек закричал: «Лёша себе невесту нашёл!» Ребятня захохотала, а Лёша приобнял Надю и сказал, покраснев: «У меня хорошая невеста».

Меня всего передёрнуло. Я подскочил и схватил Надю за руку:

- Ты с ума сошла! Ты чего с этим сидишь!

- А что? - она взглянула с вызовом. - Нельзя?

- Он взрослый мужик! Он может всё, что угодно сделать. Ты же его невеста!

- А вот и не может! У него с этим непорядок.

- Откуда ты знаешь?

- Все знают.

Лёша поднялся и отпихнул меня своим объёмным животом.

- Не обижай её! - к его нижней губе прилипла макаронина. - Она хорошая! Не обижай!

Я отпустил Надю. Какое мне вообще до неё дело?

- Дурак! - крикнула она вслед.

Дома Надя устроила скандал.

- Чего ты ко мне привязался с этим Лёшей! Подумаешь, посидели разок вместе!

- Не разок, а три! - возразил я.

- Пусть три. Ну, и что? Просто не хотелось обижать хорошего человека.

- Хорошего? Да он же дурак!

- А что хорошесть по уму меряют? Подумаешь, взяла конфетку! С голоду, что ли теперь пухнуть?

Пока мы ругались, на кухню забрёл дед, повертел головой и молча вышел. А следующим вечером подтащил меня к холодильнику и раздражённо спросил:

- Вы почему свою курицу не едите? Ждёте, когда протухнет?

Я подумал, что у него маразм и ответил, что нет у нас никакой курицы. Дед вздохнул и открыл дверцу морозилки.

- Вот эта полка моя, - объяснил он. - А верхняя — ваша. Где лежит курица?

Я во все глаза уставился на замороженную тушку.

- Это не наша.

Дед задёргал ногой.

- Полка ваша и всё, что на ней тоже! Не нужно — выбросьте! Мне чужого не надо.

С того самого дня на «наших» с Надей полках стали появляться разные продукты. При этом дед утверждал, что не имеет к ним никакого отношения. Через пару недель мне начала надоедать эта игра в благородство. Я стоял у плиты, готовясь опустить в кастрюлю цыплёнка, когда осознал две вещи. Первое, что вряд ли с бройлером можно обращаться как обращался когда-то дед с постсоветской синюшной курицей. Второе, что я сам становлюсь похожим на деда. Такой же длинный, худой, с вечно недовольной физиономией. И такой же ворчливый. Нет, чтобы сказать: я купил вам продукты, ешьте! Вместо этого продолжает ерундой заниматься.

Когда я пожаловался Тане, она сказала, что я напрасно клевещу на деда, что в душе он намного лучше, чем кажется.

- Что же ты так боишься с ним встретиться, раз он такой хороший? - спросил я.

- Тут другое, - вздохнула сестра.