ГЛАВА 47.

- Ну, что поедешь на встречу выпускников? - спрашивает Аня.

- Зачем? Похвастаться успехами? Кому нужна эта ярмарка тщеславия? - не хочу ехать. Не люблю общаться с чужими людьми, а мои одноклассники давно уже чужие. Я даже имена не все помню.

- А мне интересно, кто кем стал, у кого какая жизнь.

Аня всегда интересуется людьми, проникается ими. Для неё каждый уникален и удивителен. А я мизантроп в лёгкой степени. Людей я не ненавижу. Большинство из них мне просто безразличны. Врач не может иметь таких убеждений? Бросьте! Я хуже, чем кажусь. Писал же, что пошёл в медицинский не ради конкретных людей. Ради самой идеи, проверки себя, ощущения нужности и придания собственному существованию смысла.

Больные дети — морально самое тяжёлое. Я ни разу в жизни не видел призраков стариков, зато дети никогда не уходят сразу. Они бродят по больнице, пытаясь докричаться до плачущих родителей. Я строю стенку, стараясь не замечать их страданий, но иногда в порыве мазохизма расслабляюсь и смотрю. Я не плачу. Не умею плакать. Просто в горле образуется ком, мешающий дышать, а я всё смотрю и смотрю.

Со смертью стариков чаще всего примиряются. Человек прожил долгую жизнь, хорошую или плохую, не нам судить, но путь его кажется завершённым. В конечном счёте, не может же человек жить вечно? Дети — другое. Их всегда держит на земле невидимая нить от родителей, родственников, неравнодушных знакомых.

- Так ты поедешь или нет? - настаивает Аня. - С Надей повидаешься. Когда ты с ней говорил в последний раз?

- Недавно по телефону, - пытаюсь вспомнить и понимаю, что наш последний разговор состоялся почти два года назад, и с тех пор я ничего о ней не слышал. Надя навязываться не любит, и никогда не звонит первой, боясь помешать.

- У меня в школе была одна учительница, - продолжает Аня. - Я очень её любила и после окончания школы часто забегала к ней попить чая. Потом тебя встретила, переехала, всё так закружилось. Я всегда о ней помнила. Думала: будет свободная минутка, и поеду. Домашнего телефона у неё не было, а пользоваться мобильным она не умела. Как-то раз я собралась, купила тортик и поехала. Звоню в дверь, а мне открывает незнакомая женщина и говорит: а тётя Нина уже три года как умерла.

- К чему ты ведёшь?

- К тому, что всё так быстро проходит. Кажется, пара дней, а на самом деле месяцы и годы... приедешь к Наде на маленькой красной машинке, а она давным-давно переехала и знать тебя не желает.

«Приехать на маленькой красной машинке» - это Надин эвфемизм, обозначающий, что человек приехал не потому что хотел, а потому что надо. Она стала употреблять его после того, как через полгода после свадьбы на такой машине приехала тётя Лена, вспомнившая наконец, что у неё есть дочь.

Она вошла, посвежевшая и счастливая, благоухающая розами в нежно-голубом брючном костюме и туфлях на высокой шпилке. Оглядела нашу неказистую жизнь и притворно вздохнула:

- Как живёте? Не бедствуете?

- Так живём — хлеб жуём! - хмыкнула Надя.

Тётя Лена закатила глаза:

- Опять эти твои шуточки! - и замолчала.

Надя молча принялась разглядывать потолок. Я тоже поднял голову. Как и следовало ожидать, ничего особенного там не было.

Последующие минут десять мы так и провели: Надя изучала побелку, её мать — свои ногти с кроваво-красным маникюром, я с недоумением наблюдал за ними, мысленно поспорив с самим собой, кто первой прервёт молчание.

Первой не выдержала тётя Лена. Открыла сумочку, выудила из неё тысячную купюру и, небрежно бросив на стол, подтолкнула к Наде.

- На мороженое? - ехидно спросила та.

Тётя Лена откашлялась:

- Мы с Борюсиком решили, что его жена не должна работать. Но ты же понимаешь, что я не могу заставить его давать деньги чужому для него человеку?

Надя скривилась.

- Конечно, есть выход — детский дом, - тётя Лена покосилась на меня. - Но Константин Георгиевич и Генка — они же такие хорошие люди, мы столько лет вместе, мы почти одна семья...

Она вздрогнула и обернулась. В дверном проёме застыл дед и сверлил бывшую соседку холодным взглядом.

- Здравствуйте, - просипела тётя Лена, хватаясь за горло. Дед развернулся и, не ответив на приветствие, вышел.

- Что-то мне не хорошо, - тётя Лена дрожащими руками пыталась поправить шёлковый шарф на шее. Дед умел смотреть так, что теряешь дар речи. - Пойду я, наверное.

- Скатертью дорога! - выдала Надя, а я укоризненно посмотрел на неё. Зачем же так грубо?

Её мать снова схватилась за горло. Шарф юркой змейкой соскользнул вниз, обнажив шею, с двух сторон которой синели следы чужих пальцев.

- За машинку можно и потерпеть? - спросила Надя. Я толкнул её плечом. Не подействовало. - Или это у вас игрища такие интимные?

- Хамка! - тётя Лена подобрала шарф и выскочила из квартиры.

Дед сидел на кухне и пил чай.

- Может, хватит! - сказал я.

Дед поднёс к губам чашку и с шумом сделал глоток.

- Хватит делать вид, что тебе всё равно! Что ты не подкладываешь продукты! Что тебе на нас наплевать! - у меня внутри всё тряслось. Дед умел вызывать страх одним только взглядом.

- Что молчишь? - выдавил я из себя, едва не срываясь на крик.

- Оставь меня в покое со своими продуктами! - заорал дед, со злостью стукнув по столешнице чашкой. Чай выплеснулся на клеёнку, по керамике поползла трещина. Жалко. Чашка-то тут причём?

- Ты несправедлив к деду, - сказалаТаня во время очередной встречи. - Помнишь историю о старом маятнике?

Я не помнил.

- Придётся повторить, - вздохнула сестра.