ГЛАВА 48.

Дед уезжает. Ворча, собирает сумку. Ничего нового. Каждый месяц, ровно через день после получения пенсии, он говорит, что его все достали и он хочет побыть подальше от нас.

- Тебе не интересно, куда он едет? - спрашивает Аня.

- Нет, - меня действительно это не интересует. Я уверен, что он отправляется на нашу старую квартиру, запирается в комнате и сидит там несколько дней, раздуваясь от ярости и ненависти к окружающим.

- А что если у него появилась женщина, - не унимается Аня, - то есть бабушка.

- Да кто его вытерпит?

- Вот поэтому он с ней и не живёт!

Ерунда. На любовь он не способен. В комнату входит Лика. По лицу видно: знает, куда дед намылился. Они вечно заговорщицки шепчутся за закрытой дверью. Вчера вечером тоже шептались. Только Лика кремень, если дед не пожелает говорить, то и она не проговорится. Тем не менее Аня начинает её пытать:

- Не знаешь, куда дедушка собрался?

Лика отмахивается:

- У него спрашивайте! Мне некогда. Стих учить надо.

И с выражением величайшей муки на лице уходит. Поэзия для неё хуже наказания. Лика много читает, не расстаётся с книгой, но её чтение сугубо полезное. Это биографии реально живших людей, историческая и научно-популярная литература. Она не желает читать про выдуманных персонажей, ей интересней реально существовавшие личности.

Лика откидывает в сторону ненавистный сборник Есенина и показывает разворот книги, которую она читает сейчас.

- Правда похож на дедушку? - спрашивает она.

Я всматриваюсь в чёрно-белую фотографию. На ней высокий, очень худой старик с резко выделяющимися скулами.

- Есть что-то, - соглашаюсь я. - Кто это?

Лика закатывает глаза:

- Ты что! Это же Тесла!

Про Теслу мне конечно известно. Только на единственной фотографии, которую я знаю, изображён молодой человек с тонкими усиками. А вот Лику его жизнь интересует гораздо больше, чем стихотворения рязанского поэта при том, что биографию Есенина дочь читала с неменьшим удовольствием.

Долгое время я обожал поэзию, купался в стихах, наслаждался ими. Шагал по улице, шепча про себя любимые строчки. Рифмовал сам, порой неудачно. Позднее моя страсть поутихла, но иногда в сознании сами по себе всплывают раз и навсегда выученные строки.

Я любил поэзию. Только вот встречи с Аглаей и её друзьями вносили диссонанс в мои чувства. Они не терпели спокойных и мелодичных стихов, признавая их устаревшими. Поэзия должна греметь, звать вперёд, читаться с надрывом, на разрыв аорты. Любовь тоже предполагалась страстная с рвущимся из груди сердцем, намертво переплетённая с болью.

Стихи, читаемые на собраниях, мне не нравились. В них чувствовалась фальшь, наигранность и агрессия. Помню одну тихую девочку с длинной толстой косой. Она часто заходила послушать. Сидела, раскрыв от восхищения рот. Её глаза поблёскивали от непрошенных слёз. Как-то раз она решилась и прочитала свои стихи. Ей вяло поаплодировали, сказали, что они хорошие, но устаревшие и что ей нужно учиться и осовремениваться.

Девушка приходила снова и снова, сочиняла новое, но и оно признавалось анахронизмом. В конце-концов девушка сдалась, и я её больше не видел. Её не выгнали, нет. Просто тихо выдавили из своего общества. А стихи у неё были чудесные. Жаль, что я так и не соизволил их похвалить.

Я бы и вовсе бросил ходить на их собрания. Но на них ходила Аглая, которая очень мне нравилась и в глазах которой мне не хотелось выглядеть консерватором, не понимающим современных веяний.

Как оказалось, саму Аглаю не волновали мои взгляды. И отношение ко мне у неё оказалось совсем иное, чем у меня к ней. В тот вечер я пришёл на квартиру позже обычного. В коридоре наткнулся на ухмылявшуюся Веру. В последнее время она всегда вертелась рядом. Прознала, что я её вижу и что мне это не по душе, потому и издевалась — то язык покажет, то рожу скорчит. Хорошо ещё, что покидать дом ей не нравится.

Аглая стояла в конце коридора и целовалась с длинным лопоухим парнем. Я уставился на них, не зная, что следует делать. Смотрел, кажется, целую вечность. Вера стояла рядом, безостановочно щёлкая языком, что сильно раздражало.

- Да перестань ты! - прикрикнул я на Веру.

Аглая обернулась, помахала рукой. На её лице не было и тени смущения.

- Привет! Опоздал сегодня!

- У нас что свободные отношения практикуются? - сквозь зубы процедил я.

Аглая замерла, непонимающе хлопая глазами.

- Ты чего? Мы же с тобой так... просто.

- Так просто? - я начал было злиться, но вдруг замолчал.

На меня смотрели так спокойно и с такой уверенностью в собственной правоте, что я сам засомневался, что у нас с Аглаей было что-то большее, чем секс и разговоры об абстрактных вещах. Вера мелко хихикала, очень на мой взгляд противно, и я не в силах выносить её смеха вылетел из коридора.

В комнате читал стих грузный парень в полосатом свитере. Взгромоздясь на стул, служивший импровизированной сценой, он звал куда-то вдаль к каким-то там свершениям. Большего понять было сложно из-за проблем с дикцией у чтеца и нагромождением неизвестных науке слов.

Я злился. Откровенно говоря, не так сильно я был привязан к Аглае, и расставание с ней пусть и принесло бы мне боль, но вполне терпимую. Невыносимо было думать, что со мной обошлись как с тряпкой. Вытерли ноги и отправились дальше, не уведомив о предстоящем разрыве.

Стихи бесили не меньше. Глупость, вульгарность, безвкусица, душная патетика. Я дождался пока доморощенный поэт спустится на пол, хлебнул из стоящего на столе стакана. Позже выяснилось, что это была водка, и полез на стул.

Из-за высокого роста стоять оказалось неудобно. Макушка упиралась в потолок и можно было обойтись без стула, но я решил терпеть.

- Хочу прочитать одно старое стихотворение. Думаю вам понравится.

Стихотворение я вычитал в учебнике литературы, изданном ещё в советское время. Тогда оно напугало меня и с этого перепугу я и запомнил почти слово в слово, заменяя позабытые слова своими собственными.

- Валя, Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь. Тоньше паутины из-под кожи щек тлеет скарлатины смертный огонек.

Я громко декламировал, выкрикивая в воздух слова никому не нужного нынче поэта об умирающей в больнице пионерке. О пришедшей к ней матери, рыдающей, протягивающей дочери золочённый крест. Но Вале не нужен крест. Она там далеко с пионерскими отрядами, с бойцами красной армии, а не с погрязшей в невежестве матерью. Последним движением Валя вскидывает руку, и с криком «Я всегда готова!» девочка умирает. Заканчивается стихотворение бодро. Девочка умерла, но жив отряд, живо дело пионерии, ведущее в светлое будущее.

В этом стихотворении меня пугало не подробные описания болезни и смерти девочки, а её отношение к матери. Пусть я не плакал после смерти родителей, но всегда остро чувствовал их отсутствие. Если бы моя мама была жива, то мне было бы наплевать, какая она. Пусть тёмная и неграмотная, некрасивая и суеверная. Я бы поцеловал крест, не будучи верующим. Я бы сделал всё, только бы она не плакала.

В стихотворении мне виделось что-то глубоко неправильное. Я перечитывал его много раз, пытаясь поймать ускользающий смысл. Ведь не может быть такого, чтобы дочь отреклась от матери. Так я и выучил его наизусть, осознав, что не ошибался. Просто для автора жизнь всей страны и людей в целом оказалась гораздо важнее жизни крестьянки, пусть даже она и любила свою дочь больше всего на свете.

Я прочитал последнюю строчку и замер.

- Оригинально! - усмехнулся кто-то. Раздались жидкие хлопки. Я неловко слез со стула, ударившись коленкой и похромал к выходу.