ГЛАВА 49.

Каждый сам выбирает себе судьбу, или существует нечто, возвращающее человека на определённый путь? Я думаю об этом, поднимаясь в квартиру. Во дворе уже собирается толпа, а я нелюбопытен. Знаю только, что на лавке у подъезда нашли тело. Молодой парень. По всему видно наркоман. Один старик громко вещает, что общество гнило, что никому нет дела до других. Стоящая рядом Галина Семёновна морщится и отходит в сторону.

- Сделайте что-нибудь! - говорит она. - Вы же врач!

Качаю головой. Слишком поздно. Старик продолжает голосить о равнодушии. Узнаю старика. Это отец моего соседа Славкина. Сколько я его знаю, сосед не выходит из запоя, а отец приезжает раз в пару месяцев наставлять сына на путь истинный. Славкин наставлений не любит, материт отца на чём свет стоит, а после выгоняет из дома. Хорошо, что обходится без рукоприкладства. Отец считает, что душеспасительные беседы возымеют своё действие и сына не бросает, а Славкин как пил, так и пьёт.

Я не пью почти никогда. Просто потому что не нравится. Ещё одно качество из-за которого меня считают порядочным человеком. В нашем обществе это одно из главнейших качеств человека, система свой-чужой. Несмотря на это многие считают, что раз я врач, то целыми днями глушу медицинский спирт. Коньяк мне тоже часто приносят. Я отдаю его Фельдману, хирургу. Он коньяк любит, но в малых дозах, а ему отчего-то всегда дарят конфеты. Боятся, наверное, что Фельдман сопьётся и своими трясущимися руками зарежет несчастного пациента прямо на операционном столе.

Когда я шёл по улице, обещая себе навсегда выбросить из головы Аглаю и её товарищей по рифмоплётству, за мной увязалась Вера. Ещё одна сама выбравшая себе судьбу и пострадавшая от собственного выбора. Прежде она никогда не покидала пределов квартиры, а сегодня идёт рядом как ни в чём не бывало. Двигается совсем как человек, касаясь земли и переставляя ноги. Удивительно и жутко.

- Что ты хочешь? - я остановился. Она тоже. Посмотрела наверх.

- Так жить хочется! - сказала она. Голос у неё оказался низким, с лёгкой хрипотцой. - По-настоящему, чтобы ветер в лицо, дождь на ладонях, снег...

- Ты зачем за мной пошла?

- Ты не такой как все, - Вера подошла ближе, заглянула в лицо. - «Невыносимая лёгкость бытия». Есть такая книжка. Хотела её прочитать. Не успела. Я такая же.

- Значит из-за этого ты начала... - я не мог подобрать слова, - колоться?

Она кивнула:

- Чтобы заглушить. Этот мир, он слишком яркий. Больно от него.

- Удачно? - такой простой и опасный способ не приходил мне в голову.

- Нет. Сначала хорошо, а потом становится ещё невыносимей. Как на карусели. Кружится, кружится и не сойти. А если спрыгнешь, то разобьёшься насмерть. Вот я и разбилась.

У неё глаза белые, пустые. Интересно, это я так вижу или она действительно была такой?

- Слушай, а Он есть? - спрашиваю я.

- Он? Бог? Не знаю.

- Как так?

- Может, я не до конца умерла. Или никто до конца не умирает. Он меня держит. - Вера скривилась словно от боли. Игра воображения? Или она всё-таки что-то чувствует? - Игорь. Больно. Тяжело. Пусть отпустит. Я не хочу. Я всё помню. А я не хочу помнить.

Она оглядывается и замирает.

- Старуха, - понимаю я.

- Что? Не старуха. Нет. Он... - Вера развернулась и понеслась прочь.

Я ускорил шаг. Повреждённое колено сильно болело, сердце колотилось как бешеное. Главное не оглядываться. Впрочем, старухе я был неинтересен.

В подъезде на ступеньках сидела Таня.

- Ты чего здесь? - спросил я. - Опять мимо проходила.

- Да так, захотелось.

- Долго сидишь? Темно уже.

- Недолго.

Я заметил, что она грустная и немногословная. Странно.

- Что-то случилось?

- Ничего.

- Пойдём к нам? - предложил я, ища в карманах ключи. - Дед спит как убитый.

Я второй раз проверил карманы — ключей не было. Нажал на звонок. Его трель разлетелась по квартире.

- Ничего не получится, - произнесла Таня. - Сам же сказал, что дед спит как убитый.

- А Надя?

- А Нади нет. У Нади любовь.

Я даже спрашивать не стал, откуда Тане известно про Надины чувства, так сильно подействовала на меня эта информация.

- Какая любовь? Ей пятнадцать лет!

- Такая. Обыкновенная. Моралистом заделался? Думаешь, у тебя нет и другим не надо?

Я сел рядом. Сестра дёрнулась как от удара током и вскочила.

- Не прижимайся ко мне! У меня зона комфорта большая. Терпеть не могу, когда ко ме прижимаются.

- Слушай! - не выдержал я. - Я тоже так могу.

- Как так?

- А так — беситься. У меня, может, тоже неприятности. Я же не бешусь.

Сестра сверлила меня холодным неприятным взглядом.

- Ты не понимаешь, - наконец сказала она.

- Так объясни!

Таня попыталась сесть прямо на лестничную клетку. Я остановил её:

- С ума сошла! Холодно! Вредно для здоровья!

- Детей не будет? - усмехнулась она.

- И это тоже, - я не был уверен, связаны ли охлаждение и бесплодие, но на всякий случай повторил:

- Не будет!

- А у меня и так детей не будет! - сказала как отрезала.

- Почему? Не хочешь?

- Потому! Не будет и всё! - сестра в гневе топнула ногой.

Ночь располагает к философским беседам. С темнотой в душу проникает нечто, ползущее по позвоночнику, оставляющее холодный след в виде всепоглощающего страха «не быть». Если долго лежать в постели без сна, то в определённый момент липкое нечто начнёт протягивать свои лапы. Тогда мне кажется, что в темноте комнаты притаилась старуха-плакальщица, раскрывающая свои объятья, и если я отвечу на её молчаливый призыв и прижмусь к костистому телу, то свет для меня померкнет навсегда. Меня не станет. К чёрту призраков! В те моменты я был уверен, что никто не станет держать меня на этом свете, что никто не вспомнит, не заплачет. А раз так, то зачем всё это? Попытка стать хорошим, соответствовать чему-то? Если всё тлен, то какая разница, как живёшь?

Если Надя не могла уснуть, то она начинала еле слышно шептать молитву. Быстро-быстро. Иногда по несколько раз. Но заснув, часто кричала во сне, вздрагивала и ворочилась. Не помогала ей вера.

- Ты веришь в Бога? - спросил я у Тани.

- Сложный вопрос, - сестра задумалась. - Я знаю, что Он есть. Только он не такой, каким его представляют.

- Какой же?

- Мы неправильно всё понимаем. Он не следит за каждым из нас и не помогает. В конечном счёте, Он и не обязан. Однажды он создал мир, животных, человека, а после дал ему правила в виде десяти заповедей. Он предельно точно объяснил, что если соблюдать эти заповеди, то всё будет хорошо. А если нет — наступит наказание. Только люди, как всегда, всё извратили, нашли лазейку. Они говорят: «Красть нельзя, но ради пропитания — можно», «Убивать нельзя, но отомстить за любимого можно», «Прелюбодейство — грех, но ради любви не считается». Но ведь этого в любом случае делать нельзя!

- Хорошенькое дело! - усмехнулся я. - А если на меня нападёт какой-нибудь псих на улице, я что не должен защищаться? Щеку подставить вторую? Пусть убивает?

Таня закатила глаза:

- Ты всё понимаешь буквально? Это же образ. Просто не следует отвечать злом на зло, тем самым его приумножая.

- Так значит, пусть убивают?

- Да сопротивляйся на здоровье! Вот, например, айкидо и другие единоборства. Ты знаешь, что тем, кто ими владеет, даже бить в ответ не надо. Они как-то так отводят удар, что и сами не страдают, и сопернику сильного вреда не причиняют. И потом, здесь речь больше о моральном ударе. Просто, если ты ответишь злом на зло, то как бы встанешь на один уровень с обидчиком, а если нет, то наоборот возвысишься над ним.

- И что это принесёт? Моральное удовлетворение? Или от ада избавит?

- Боишься ада?

- Боюсь, если, конечно, он существует.

Лицо сестры стало серьёзным:

- Бояться следует не тьмы, а непереносимости света. А ни ада, ни рая и нет быть может...

Она замолчала. Лампочка в подъезде затрещала и погасла. Сквозь единственное окно сочился скудный лунный свет. Я представил себе созданий, живущих в глубоких тёмных пещерах. Однажды они нашли путь на поверхность, но едва солнечные лучи коснулись их лиц, как они тут же закричали и бросились назад в такую уютную для них темноту и сырость.

- Что-то у тебя не сходится, - возразил я. - Вот представь: живёт человек и все-все заповеди соблюдает, никому плохо не делает, в общем, святой во плоти. А на него то и дело всякие несчастья сыплются — болезни, смерти близких, неустроенность жизненная и так, по мелочи. За что ему это? За какие-такие прегрешения?

- Всё не так просто, - ответила Таня. - Представь, например, что ты получил права. Выучил все правила и стал просто образцовым водителем. Ты никогда не нарушаешь. Значит ли это, что ты никогда в жизни не попадёшь в аварию?

- Не значит.

- Правильно! Потому что всегда найдётся идиот или идиотка, правил не знающие или не желающие их соблюдать. Или врежется в тебя какая-нибудь пьяная тварь. Тут дело в том, чтобы все соблюдали, а не ты лично.

- Понятно, - вздохнул я. - Коллективная ответственность, когда от отдельного человека ничего не зависит. Он просто винтик, ничтожная пылинка.

Несколько минут мы сидели молча. Потом я сказал:

- Знаешь, в твоей системе полно дыр. Вот, к примеру, землетрясение. Оно что из-за людей возникло? Из-за несоблюдения правил? Хотя есть у меня однокурсник. Всякой эзотерической чушью увлекается. Так вот он на полном серьёзе считает, что стихийные бедствия происходят из-за того, что человечество вырабатывает много негативной энергии, которой некуда деваться. Вот она и высвобождается в виде наводнений, землетрясений и прочих катастроф. Только мне что-то слабо в это верится.

- Не знаю, - честно сказала Таня. - Может быть изъян в системе, в смысле в нашей вселенной...

- Значит Бог не всемогущ? Тоже ошибается?

- Не знаю, - повторила она. - Только я думаю, что человек настолько перед ним глуп как годовалый ребёнок перед взрослым, что нам никогда не понять ни его логики, ни его мыслей.

Мы ещё долго разговаривали. От вещей философских сестра перешла к обыденным. Она принялась рассказывать о китах, потом о звёздном небе. Я задремал, и во сне мне привиделся большой кит, плывущий меж созвездий.