– І то правда...

Николаю вовсе не хотелось выходить в тот день из дому. А тем более не хотелось грести по такой крутой волне, да еще и против течения. Уж о том, как ему хотелось лезть в холодную воду, мы и вовсе умолчим. Но Галька так просила, так настаивала, что пришлось согласиться. А согласиться – это все равно, что слово дать. Николай был не из тех, которые могли позволить себе не выполнить данное кому-либо слово. Тем более – Галине.

При хорошей погоде в Галкином поручении не было ничего сложного – час туда, час назад – всего-то и делов. А сегодня… Моторку не возьмешь – по такой волне спалить мотор, что раз плюнуть. На веслах – часа три туда, и столько же обратно. Это, считай, полдня.

– Добре, – сказал он Галине, – тогда я пойду под вечер, там и заночую. А утром соберу урожай и привезу.

– А дощ! Як же ти ночуватимеш?

– Под лодкой. Первый раз, что ли?

– Ну, тобі видніше, любий... – Галина поцеловала Миколку в щечку. – Як кажуть, з Богом…

– Тогда пока! Выздоравливайте!

– Щасти!

Галину с Ильей должны были завтра-послезавтра выписать из больницы, и Галина решила «отблагодарить» врача и медсестер рыбой. Поэтому Николаю поручалось поставить на ночь сеть, а утром «собрать урожай» и привезти ей сюда, в больницу. Вот почему Николай экипировался как следует сам, снарядил свою любимую «Чайку» (такая надпись была на борту его плоскодонки) и поближе к вечеру сел за весла.

Дорога туда – это значило идти и против ветра, и против течения. Посему Коля выбрал не самый кратчайший путь, а пошел между островами, по мелководью, где волна была поменьше и течение не так сказывалось.

Грести было тяжело, и парень размышлял о том, что, возможно, стоило бы сходить пешком. В идеале, конечно, велосипедом через заповедник, как на следующий день после того, как Галька с малышом попала в больницу. Но в такую грязь велосипед пришлось бы нести на себе, а это глупо. Пешком – это значило идти дважды все по той же грязи. Вечером – чтобы поставить сеть, утром – чтобы вытащить… Нет, лодка – все-таки наилучший вариант.

Когда дело было сделано, то есть сеть поставлена, Николай решил обустроить себе ночлег. Любимое его место – остров, который начинался метрах в трехстах по течению ниже.

Парень перенес из лодки на берег все, что в ней было, и рывками потянул лодку по мокрому песку подальше от воды, к травке. Песок был пропитан водой – дождь все сеял и сеял, – поэтому особых усилий прилагать не пришлось.

Выбрав место, Николай развернул свою «Чайку» носом к воде и перевернул ее вверх дном. Потом он сходил на берег за веслами и, приподняв нос лодки, вставил весла в специально сделанные им пазы. Эти пазы, как и все остальное, были его изобретением. В свое время он много думал над усовершенствованием «крейсера» и гордился тем, что масса немудреных приспособлений делала его лодку универсальной. В данной ситуации плоскодонка превращалась в палатку, точнее, в небольшой домик.

Два куска специально скроенного брезента были прикреплены к крючочкам по бортам и привязаны к веслам, расставленным как палочки у буквы «Л». Штырьками из арматуры крылья брезента были прикреплены к земле. Когда Николай завешивал вход в свой домик плащ-палаткой, которая сейчас по случаю дождя был на нем, то никакой ветер не задувал в его временное пристанище.

Но пока очередь до плащ-палатки не дошла. Николай снял сиденья с лодки, чтобы не биться о них головой (тоже пришлось поломать голову над удобными креплениями) и, соединив их друг с другом, устроил себе что-то похожее на скамеечку. Действительно, не сидеть же на мокрой траве!

Итак, комплекс номер один подготовительных к ночлегу работ был выполнен. Были еще комплексы номер два (разведение костра и приготовление ужина) и номер три (надувание матраца), но парень почувствовал голод и решил, что надо пока перекусить всухомятку. Он достал из вещмешка продукты, отрезал ломоть хлеба, положил на него толстый шмат сала и интенсивно заработал челюстями, безучастно глядя на мрачные волны, щедро поливаемые дождем из низких скучно-серых туч… Все вокруг навевало тоску и какую-то суеверную жуть. Хотя Николай суеверным себя и не считал, но если бы сейчас кто-нибудь ему сказал, что это нечистая сила разгулялась, то он, пожалуй, разговор поддержал бы…

И вдруг…

Николай вздрогнул.

Откуда ни возьмись, перед ним появилась русалка. Тонкая фигурка обтянута мокрым платьицем, прилипшим к ногам, поверх платья натянута сиреневая кофточка, с концов которой на травку капает вода. У русалки, в отличие от сказочных ее сестер, был не рыбий хвост, а тонкие ножки, взявшиеся гусиной кожей, обутые в расползающиеся от воды босоножки. Нижняя часть лица темно-синюшная, неопределенного цвета мокрые спутанные волосы космами спадают на лицо, на плечи. В волосах торчат какие-то листочки и палочки. С волос тоже капает вода. И вообще, вся эта русалка была какой-то синей в темных пятнах.

Жуткое зрелище! Когда-то в детстве Коля бегал на берег посмотреть на всплывшую утопленницу. Цветом эта была точной копией той, только та была пухлая, набрякшая от воды, а эта – тощая, как тростиночка.

Итак, Николай вздрогнул. Он почувствовал, как мгновенно вспотел, но вдоль позвоночника пополз иней, а в желудок как будто кто-то бросил глыбу льда…

– Коль, а Коль! Дай кусочек хлеба… Ну пожалуйста!.. – попросила дрожащим тонким голосом русалка.

Ничего не соображая, парень протянул утопленнице недоеденный бутерброд. Русалка схватила его и жадно впилась зубами.

Спасение

– Иван Иванович! Какую бы оценку вы поставили тому ученику, который сам сконструировал транзисторный приемник, не требующий источника питания?

– Если бы такое в принципе было возможно, то без малейших колебаний – «пятерку»! Причем сразу же за четверть.

– Так почему же вы ставите Середе «трояк»?

– Ты… кто? – одеревеневшими губами спросил Николай.

Утопленница зыркнула на него своими огромными серыми глазами, но промолчала. В это мгновение она проталкивала в горло последний кусок сала. Коля готов был дать голову на отрез, что она и не пыталась его жевать.

Парень осторожно потянулся рукой к топорику, который он приготовил, чтобы рубить хворост для костра…

– Дай еще, а, Коль! – снова попросила русалка, когда и последний кусок хлеба исчез у нее во рту.

– Ты кто? – уже смелее спросил Николай. Он уже стал соображать, что утопленницы не едят. По крайней мере, хлеб с салом.

– Ты меня не узнал? Я – Тамара…

– Какая Тамара? – по инерции спросил парень, хотя знакомые черты уже стали как-то прорисовываться в этой жалкой фигурке.

– Канивец я. Тамара Канивец. Мы с тобой в одном классе учимся…

– Фу-у!… Ну ты даешь!.. Чуть заикой не оставила!..

Ледяная глыба исчезла с желудка.

– Что ты здесь делаешь?..

– Замерзаю…

– А ну-ка, лезь сюда. Нечего стоять на дожде…

– Спасибо, Коленька!

Чтобы чванливая Тамарочка, которая раньше Николая в упор не замечала, назвала его Коленькой? Точно «щось у лісі здохло»! Да и вообще, уменьшительно-ласкательные суффиксы к именам мальчишек никто в их классе никогда не лепил.

– Ты отвезешь меня домой?

– Ты замерзла… Сделать тебе чаю?

– Ой, пожалуйста!..

Через пару минут Тамара пила чай, обхватив кружку обеими руками. Плечи ее дрожали, а кружка стучала о зубы…

– Вот что! Я сейчас пойду дров для костра нарублю, а ты пока переоденься в сухое. – Парень стал доставать из вещмешка вещи. – Вот тебе мой свитер, правда, старенький. А это штаны… Тоже старенькие, для рыбалки. Переодевайся, а то простудишься…

Когда Николай вернулся, Тамара уже переоделась. Теперь она отжимала свои мокрые волосы у входа в лодочный домик, выпутывая из мокрых волос листики и веточки.

Николай заглянул вовнутрь домика. Девочкины вещи лежали на траве, завернутые в кофточку.

– А чего не развесила? Или ты собираешься в селе в таком виде появиться? Засмеют…

– Да, но…

– Понимаю. Купальник. Лифчик и трусики. Думаешь, я такого в глаза не видел? У меня две сестры, не считая двоюродной…

– Все равно неудобно как-то…

– Пока костер разведу, пока ужин приготовлю, мелочь вся и подсохнет. Я смотреть не буду…

– Тогда ладно…

Николай вытащил из кармана пластмассовую расческу:

– На, вычеши мусор из волос. И возьми полотенце в вещмешке…

Через несколько минут Томкина физиономия появилась между веслами.

– Так когда ты меня домой отвезешь?

– Завтра утром.

– Почему?

– У меня здесь дела на рассвете…

– А сегодня нельзя?

– Сегодня нельзя.

Впоследствии Тамара не раз мысленно возвращалась к эпизоду своего спасения.

…Она сидела под ракитой и плакала, дрожа от холода, когда увидела, что по проливу движется лодка. В лодке сидел мужик в мокрой от дождя плащ-палатке. Она подскочила и крикнула. Но крик не получился. Застоявшееся от многосуточного молчания горло выдало что-то похожее на писк. Писк получился совсем уж тихим, но Томе показалось, что мужик ее услышал. Он резко взмахнул правым веслом и направил лодку прямо к берегу. Девочка побежала навстречу своему спасителю. Мужик въехал лодкой глубоко в песок и встал во весь рост, повернувшись спиной к корме.

И тут Тамара узнала мужика. Вернее, это был вовсе никакой не мужик. Это был ее одноклассник Николай Середа. Если бы на его месте был любой другой, то Томка уже висела бы у него на шее, обливая слезами радости и осыпая поцелуями благодарности, а здесь ее как будто парализовало. Она стояла в десяти шагах от Николая за кустом маслины и ждала, какой из инстинктов победит: тот, который гонит ее к спасителю, способному, как минимум, переправить ее на тот берег, или тот, который гонит ее прочь от парня. Парня, к которому она всегда относилась с презрением, которого нещадно критиковала на пионерских сборах, а потом и на комсомольских собраниях за патологическую лень и бездарность, который, в свою очередь, ее недолюбливал и как-то даже обозвал «дурой образованной».